Меню Рубрики

Старик в очках и молодая

Расскажите, дамы кто уже занимался сексом с пожилыми людьми, как у них с потенцией , есть ли специальные уловки?

Узнай мнение эксперта по твоей теме

Врач-психотерапевт, Сексолог. Специалист с сайта b17.ru

Психолог. Специалист с сайта b17.ru

Психолог, Клинический психолог. Специалист с сайта b17.ru

Психолог, Консультант. Специалист с сайта b17.ru

Психолог, Клинический психолог. Специалист с сайта b17.ru

Психолог. Специалист с сайта b17.ru

Психолог, Чуткий психолог. Специалист с сайта b17.ru

Психолог. Специалист с сайта b17.ru

Психолог, Гештальт-терапевт. Специалист с сайта b17.ru

Психолог, Психосоматолог. Специалист с сайта b17.ru

Я занимаюсь. Мы уже двух детей родили.

Я занимаюсь. Мы уже двух детей родили.

Лет в 40-45, если мужчина не жирный, ведет здоровый образ жизни, не пьет, с потенцией все ОК. После 50-и начинаются проблемы. Именно поэтому большинство мужчина за 50 категорически не хотят пользоваться презервативами.
А вообще золотое правило: эрекция у мужчины должна быть естественной — просто поцеловались взасос, пообнимались и у него уже колом стоит. А если висит тряпкой и для возбуждения он просит его стимулировать — рукой или вообще о т с о с а т ь, то с таким мужчиной вообще не стоит сексом заниматься. Пусть идет к путанам. Вы все равно от недосекса с ним не получите удовольствия.

Лет в 40-45, если мужчина не жирный, ведет здоровый образ жизни, не пьет, с потенцией все ОК. После 50-и начинаются проблемы. Именно поэтому большинство мужчина за 50 категорически не хотят пользоваться презервативами.
А вообще золотое правило: эрекция у мужчины должна быть естественной — просто поцеловались взасос, пообнимались и у него уже колом стоит. А если висит тряпкой и для возбуждения он просит его стимулировать — рукой или вообще о т с о с а т ь, то с таким мужчиной вообще не стоит сексом заниматься. Пусть идет к путанам. Вы все равно от недосекса с ним не получите удовольствия.

вчера была старушка
34 года
целлюлит + уши спаниэля
приказал одеться и отправил домой на такси
потом выжрал бутылку джеймисона чтобы успокоиться

Зачем вообще заниматься со стариками интимом? только если вы автор, сама не старуха

Заебли с этими темами старый, молодой, престарелый, старуха в 30. Все разные, у всех все по разному. У кого то в 20 не стоит, у кого то в 50 колом, кто то в из бабищ в 30 кошелки жирные выглядящие на 40, кто то в 50 спортом занимается вся подтянутая с жепой лучше чем у 20летних

Зачем вообще заниматься со стариками интимом? только если вы автор, сама не старуха

А я может герантофилка все разные люди

Автор. Знаете порноактрису Джину Джерсон? Она, кажется, из якутска. Вот, вопрос к ней. Она сразу с 6тью старичками работала. Вроде бы они были довольны

Автор. Знаете порноактрису Джину Джерсон? Она, кажется, из якутска. Вот, вопрос к ней. Она сразу с 6тью старичками работала. Вроде бы они были довольны

Автор. Знаете порноактрису Джину Джерсон? Она, кажется, из якутска. Вот, вопрос к ней. Она сразу с 6тью старичками работала. Вроде бы они были довольны

вчера была старушка
34 года
целлюлит + уши спаниэля
приказал одеться и отправил домой на такси
потом выжрал бутылку джеймисона чтобы успокоиться

Не встал? Выше сказали, что нужно было взасос целоваться.

Так у него пародонтоз и изо рта воняет — вряд ли бы женщина согласилась с ним целоваться.

«Я смогу и с дедом, если сможет дед меня..в шоубиз пристроить или в группу новую..» ©Поющие трусы

она и не пыталась
сразу накинулась на елду ртом в наивной попытке возбудить
я поблагодарил за миннет и включил порнушку чтобы вздрочнуть
Джину Герсон обожаю
руссиш бабы не вставляют меня

Тфуууу, меня уже тошнитттт

Тфуууу, меня уже тошнитттт

Пошла отсюда настоящий старец знает где точка Джи

А, ясно))) автор просто и есть этот старец😂

Расскажите, дамы кто уже занимался сексом с пожилыми людьми, как у них с потенцией , есть ли специальные уловки?

Пошла отсюда настоящий старец знает где точка Джи

Пошла отсюда настоящий старец знает где точка Джи

есть, препараты для повышения потенции всегда отлично работаю.например вимакс форте или инфорте.100% результат в любом возрасте

Моему первому мужчине было 51 (старик он или нет?), а мне тогда только 16 недавно исполнилось. Все было нормально, никаких проблем с потенцией не было. Потом еще несколько раз спали, тоже всё хорошо было. С мужчиной постарше даже интересней.

Модератор, обращаю ваше внимание, что текст содержит:

Страница закроется автоматически
через 5 секунд

Пользователь сайта Woman.ru понимает и принимает, что он несет полную ответственность за все материалы частично или полностью опубликованные им с помощью сервиса Woman.ru.
Пользователь сайта Woman.ru гарантирует, что размещение представленных им материалов не нарушает права третьих лиц (включая, но не ограничиваясь авторскими правами), не наносит ущерба их чести и достоинству.
Пользователь сайта Woman.ru, отправляя материалы, тем самым заинтересован в их публикации на сайте и выражает свое согласие на их дальнейшее использование редакцией сайта Woman.ru.

Использование и перепечатка печатных материалов сайта woman.ru возможно только с активной ссылкой на ресурс.
Использование фотоматериалов разрешено только с письменного согласия администрации сайта.

Размещение объектов интеллектуальной собственности (фото, видео, литературные произведения, товарные знаки и т.д.)
на сайте woman.ru разрешено только лицам, имеющим все необходимые права для такого размещения.

Copyright (с) 2016-2019 ООО «Хёрст Шкулёв Паблишинг»

Сетевое издание «WOMAN.RU» (Женщина.РУ)

Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ №ФС77-65950, выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи,
информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор) 10 июня 2016 года. 16+

Учредитель: Общество с ограниченной ответственностью «Хёрст Шкулёв Паблишинг»

источник

10. Встреча школьных друзей

Ещё разговаривая по телефону, Смолин понял, что Лёвушка не горит желанием идти к Ольге Денискиной на посиделки. Но раз обещал…
Встретились в семь у мебельного магазина, что на пересечении 3-ей Парковой и Первомайки. Лёвушка выглядел уставшим, измученным каким-то.
— День выдался тяжёлый? – спросил Смолин.
— Понедельник по определению день тяжёлый… Понимаешь, когда я занимаюсь делом, я не устаю, я не замечаю, как бежит время. Но когда день состоит из пустых собраний, ненужных заседаний, написания глупейших отчётов, составлении так называемых перспективных планов я просто теряюсь, чувствую себя разбитым, подавленным. И досада берёт, что целый день прошёл впустую. Зато мой шеф в такие дни ощущает себя как рыба в воде. Доктор наук считается, а весь его научный багаж тянет в лучшем случае на заурядную кандидатскую. А он уже спит и видит себя членкором или даже академиком! И пустослов неимоверный. Говорит много, витиевато и – ни о чём. Как наш бывший генсек Горбачёв – один к одному.
Смолин засмеялся.
— Я тоже встречал таких деятелей, хоть и не в научной среде, разумеется.
— Так они везде! И на тёпленьких местечках! Ладно, — Лёвушка устало махнул рукой и, сменив тему разговора, спросил: — а зачем мы всё-таки идём на эту встречу, ты мне объяснить можешь?
Смолин немного приоткрыл завесу, но лишь не много. Потом, при Баланкине, чтобы дважды не повторять одно и тоже, он расскажет больше, продемонстрирует рисунки предполагаемых (скажем пока осторожно), убийц Валерки. И ты от них, Мишенька, просто так не отмахнёшься, да ещё при двух свидетелях, с удовольствием думал Смолин, предвидя острый разговор с другом детства.
— А у тебя прояснилось с командировкой, едешь? – спросил Смолин, когда они подошли к подъезду дома на Измайловском бульваре.
— Начальство решает всё ещё, надо не надо.
Пока поднимались в лифте, Смолин подумал, как ещё утром заверял Мишку, что днями намерен уезжать. И был в этом искренне уверен, не лукавил. Но встреча на острове изменила его намерения.
Лифт чуть тряхнуло, он остановился, замер на мгновение и затем плавно и бесшумно раздвинул свои двери. И первое, что друзья увидели по выходу на лестничную площадку, был Мишка Баланкин. Он стоял перед дверью квартиры Ольги Денискиной и, вдавливая кнопку звонка, кричал, чтобы ему немедленно открыли. Дверь квартиры напротив была чуточку приоткрыта, и кто-то через цепочку внимательно наблюдал за буйством Баланкина.
Он обернулся, заслышав, что кто-то вышел из лифта, и Смолин с Лёвушкой даже опешили слегка, увидев налитые кровью злые глаза приятеля.
— Пришли наконец-то, — с вызовом бросил он, словно уже вечность дожидался их.
— Что случилось-то? – ничего ещё не понимая, спросил Смолин.
— Да вон эта дура, — он кивнул на дверь квартиры Ольги, — пока, говорит, вы не придёте, она меня не пустит, идиотка! – Баланкин не стеснялся в выражениях и не заботился, услышит ли его Ольга или нет. – А тебе чего надо! – рявкнул он, на кого-то, кто через приоткрытые двери соседней квартиры наблюдал за ним. – Закрой дверь!
Дверь быстро закрылась, но из-за неё испуганный старушечий голос пригрозил, что вызовет милицию.
— Вызывай, дура старая, тебя и увезут!
— И давно ты тут кукуешь? – улыбнулся Лёвушка.
— А ты пасть закрой! – гнев Баланкина обрушился теперь и на Кустова. – Или сейчас у меня все ступеньки пересчитаешь! – и он даже сделал пару шагов навстречу Кустову, но дорогу ему перегородило мощное плечо Смолина.
— Ты умерь свой пыл, — спокойно сказал он. – ты сюда что, собачится явился?
— Тебя это не касается.
— Ну, если это меня не касается, то мы пойдем, а ты тут торчи перед дверью, — Смолин повернулся и, подойдя к лифту, нажал кнопку вызова.
В эту минуту открылась дверь, и Ольга пригласила всех зайти. Она теперь очень жалела, что сразу не впустила этого Баланкина. Впусти его – не было бы этого скандала. Да ещё соседка эта, баба любопытная и ужасная сплетница, высунулась. Теперь весь дом будет знать, что к Денискиной заходили трое мужиков, переругавшихся между собой. А уж какие невероятные подробности этого прихода всплывут, и представить себе было трудно.
— Женя, Лёва, я прошу вас, — видя, что они готовы уже сесть в подъехавший лифт, попросила Ольга. – Ну, пожалуйста.
Ребята переглянулись и пошли в квартиру Ольги, куда уже ввалился Баланкин.
Переступив порог квартиры, воинственный пыл последнего сразу как-то угас. На небольшом пространстве прихожей, где не возможно было не задеть друг друга, все почувствовали себя как-то неловко. Притихли. Тишину эту нарушил голос хозяйки, пригласившей попить чайку.
Овальный столик, когда ребята прошли на кухню, был уже сервирован. Белые фарфоровые чашки в розовых цветочках, хрустальные вазочки, наполненные печеньем и конфетами, блюдце с кружками лимонов, а посередине — круглый торт с разноцветными кремовыми завитушками.
Столик, чтобы всем поместиться за ним, отодвинули от стены на центр небольшой кухни. Оля разлила чай, поставила бело-розовые, в тон чашкам тарелки, разрезала большим с широким лезвием ножом мягкую плоть торта, разложила его по тарелкам. Всё это происходило в напряжённой тишине.
Тягостную атмосферу эту, когда ребята с нарочитой сосредоточенностью, уткнувшись каждый в свою чашку, пили чай, несколько разрядила хозяйка квартиры, достав из буфета бутылку коньяка. Это вызвало некоторое оживление – простенькие шутки, вялые улыбки.
Когда же выпили под лимончик по первой и, не откладывая, по второй, разговорились, Сначала робко, подбирая как бы на ощупь нейтральные темы, но в итоге разговор свёлся к главному: что Миша Баланкин хочет здесь отыскать? Доказательства тому, что Любе Катасоновой кто-то всё-таки помог свести счёты с жизнью? Или что-то иное?
Баланкин распространятся на эту тему, не счёл нужным. Быстро допив чай, он принялся скрупулёзно осматривать ещё остававшиеся в квартире вещи Любы Катасоновой. Осмотр начал со шкафа «Хельга».
Что ему дадут всё это сделать спокойно он, конечно, не рассчитывал, приходилось мириться с этим. Он не мог проникнуть официальным путём в квартиру Денискиной и удалить отсюда всех посторонних. Дело Любы Катасоновой было прекращено за отсутствием события преступления, о чём было вынесено соответствующее постановление. А какими-то новыми данными, дающими повод для отмены этого постановления, следствие не располагало. И Баланкин не собирался предоставлять такие данные. Хотя, как теперь он понял, вполне мог бы… Но об этом знать не полагалось не только следователю прокуратуры, но и тем более Смолину со товарищи. Смолин дело своё сделал, важное дело, даже не догадываясь, насколько важное.
А пока он осмотрел оставшиеся от Любы вещи, этот секонд-хенд и втихаря злился на себя, как он прежде не разглядел то, что теперь столь явно бросалось в глаза! Впрочем, ругать себя, в общем-то, не за что было. Тогда он ещё не знал об этой чёртовой аллергии. И может быть даже хорошо, что всё так получилось, подумал Баланкин, осматривая в прихожей неказистую обувку, официального расследования теперь не будет, вновь открывшиеся факты он никому не представит, и это развязывает ему руки. Так что спасибо тебе, друг Женя Смолин! И Баланкин скривил в улыбке свои полные губы.
— А в тот раз, — сказал он, обращаясь чуть не по пятам следовавшей за ним Ольге, — этих туфель не было… Или это твои уже?
— Мои, мои, — подтвердила она и посмотрела на Смолина; тот слегка улыбнулся, кивнул головой, словно подтверждая: правильно ответила.
— А где же обувь Любы в таком случае?
— Откуда мне знать?
— Она что ж в один туфлях ходила, наша модница?
— Повторяю, я не знаю, я к ней не заходила, не смотрела, в чём она ходит.
Баланкин взял стоявший в прихожей чемодан из коричневого кожзаменителя, раскрыл его. В чемодане кроме клочка газеты ничего не было. Баланкин взял этот клочок, расправил его и, сложив пополам, убрал в карман.
— Не возражаешь?
— Бери, — согласилась Ольга.
— А у тебя что-нибудь из квартиры пропало?
— Ничего вроде. Хотя постой, да, утюг пропал, старый такой, марки «Азовсталь».
— Утюг? Так, так, — оживился Баланкин, что удивило Смолина. – А какой он из себя?
Ольга как могла, описала его по памяти.
— Так, так, — опять повторил Баланкин. – А где он стоял?
— На балконе.
— На балконе? Очень интересно. Можно взглянуть? – Миша был сама деликатность, улыбался.
— Пожалуйста.
Кустов явно скучал и всем своим видом показывал, как ему не терпелось уйти отсюда. Но бросать Женьку одного было не по-товарищески.
Ольга выглядела слегка озабоченной, она не понимала, какую цель преследует Баланкин повторным осмотром квартиры? Или Женька убедил его, что Любе помогли умереть? Но причём здесь эта старая одежда и косметика, которую Мишка так тщательно осматривал? Ольга уже склонялась к мысли, что Люба действительно перевезла сюда какое-то своё старьё, не везти же всё это было в новый коттедж: она ещё не знала, что никакого коттеджа, о котором Люба рассказывала всегда с таким восторгом, так и не нашли.
Смолин же понимал, что в деле о самоубийстве Любы появились какие-то новые факты. Но какие — разгадать не мог. Апельсиновый сок, аллергия на цитрусовые, поношенная одежда, простенькая косметика… Всё это послужило поводом сделать какие-то любопытные выводы, которые Мишка, без сомнения, сделал. Однако расспрашивать его было бесполезно. Ну да ничего, у Смолина было в загашнике кое-что припрятано, что весьма обескуражит Мишку.
Баланкин с Ольгой вернулись с балкона. На полных губах Мишки по-прежнему играла довольная улыбочка. Своё хорошее настроение он и не пытался скрыть, наоборот всем своим видом демонстрировал, что знает что-то такое, о чём никто другой и понятия не имеет и даже не догадывается.
— Ну, всё посмотрел? – спросил Смолин, решивший, что пора предъявлять и свои козыри.
— Абсолютно. И наша встреча, будем считать, прошла в тёплой и дружественной обстановке. Можно расходиться, выразив благодарность нашей очаровательной хозяйке. Разве что на посошок, а?
Все отправились на кухню, расселись по своим прежним местам.
— Может, чаю ещё? – спросила Ольга.
— Не стоит, — отказался Баланкин.
— А я думаю, что хорошо бы ещё по чашечке, — сказал Смолин, поглядывая на довольного Мишку. – У меня есть кое-что такое, что тебя непременного заинтересует.
— Даже так? – Баланкин снисходительно улыбнулся и, посмотрев на красовавшийся, на левом запястье «ролекс», милостиво согласился: — Ну ладно, ещё минут двадцать в запасе имеется.
Пока он разливал коньяк по рюмкам, Смолин сыпанул на истекающие соком кружки лимона сахарного песка, подождал, пока крупинки сделались прозрачными, и поставил блюдце на центр овального столика рядом с тортом.
— За что выпьем? – взяв в руки небольшую конусообразную рюмку из чешского стекла, спросила хозяйка.
— За долгожданную встречу школьных друзей! – чуть не с пафосом произнёс Баланкин, ухмыльнувшись. — Есть возражения?
— А может, за новый поворот в деле Любы Катасоновой? – предложил Смолин и все с интересом посмотрели на Машу Баланкина.
— Какой такой новый поворот? – наигранно удивился тот. — Никаких поворотов нет, Люба покончила с собой.
— Ой, ли? – Смолин недоверчиво посмотрел на Баланкина. – А что ж ты тут битый час так настойчиво осматривал. Вон даже клочок газетки из чемодана прихватил, а?
— А может, у меня туалетная бумага дома кончилась? – засмеялся Баланкин. – Ну, хватит балаболить, давайте выпьем, а то рука устала рюмку держать.
— Что ж, тогда выпьем за то, чтобы убийцы Валеры Молчанова получили по заслугам. Согласен, Миш? – тот слегка нахмурился.
— Для этого нужно сначала узнать, кто это сделал? – вздохнул доселе молчавший Кустов, поправив на переносице свои очки.
Выдержав небольшую паузу, Смолин произнёс:
— А я знаю, кто убил Валерку, — и одним глотком осушив рюмку, и, подцепив вилкой кружок потемневшего под сахарным панцирем лимона, отправил его в рот.
Последовавшая за этим сообщением немая сцена длилась с минуту, не меньше. Лёвушка, чьи очки, как обычно, съехали на кончик носа, забыл поправить их. Ольга раскрыла от удивления свой маленький ротик. А закаменевший Баланкин не сводил со Смолина тяжелого пристального взгляда, в котором легко читалась ненависть.
— Ну что ж вы не пьёте? – как можно беспечнее спросил Смолин, наслаждаясь тем, что стёр с довольного лица Баланкина его гаденькую ухмылку.
— Ты чего городишь? Кого ты там знаешь? – угрожающе произнёс пришедший, наконец, в себя Баланкин.
— Я ничего не горожу, как ты, Мишенька, изволил выразиться, — спокойно возразил Смолин. — Во многом это стечение обстоятельств, удачное для меня, но факт остаётся фактом: я знаю убийц Валерки. Не по именам пока, к сожалению, но с твоей помощью, Мишенька, мы имена их узнаем.
И тут же Ольга и Лёвушка, оправившись от шока, засыпали Смолина вопросами. Баланкин, по-прежнему держа в руке рюмку, о которой, кажется, и думать забыл, смотрел на Смолина так, словно собирался наброситься на него.
Смолин не торопясь, поведал о сегодняшней неожиданной встрече на Измайловском острове с Алексеем Фёдоровичем. Рассказ этот был до того прост и убедителен, что достоверность его сомнений не вызывала. Однако Баланкин не был бы самим собой, если бы принял его целиком и полностью. Особенно его позабавило описание «убийц» Молчанова.
— Под такое описание каждого второго можно забирать. Твой старик в штаны наложил от страха и весь его лепет об этих якобы напавших на Молчанова парнях и гроша медного не стоит.
— Валерка же подтвердил, что это были именно они, — возразил Смолин.
— Тебе же старик сказал, что он то и дело сознание терял, — усмехнулся Баланкин. – Какое это, к чёрту, свидетельство? Он наверняка и не понимал, о чём его спрашивают. Так что Смолин, сыщик из тебя никудышный. Не умеешь критически оценивать сведения.
— Как ты лихо защищаешь этих подонков, — покачал головой Смолин. – За два года никого не нашёл, а теперь даже то, что узнал без усилий, проверить не желаешь? Ловко.
— Ты думай, что говоришь! – глаза Баланкина вспыхнули гневом.
— Тебе бы тоже не мешало это делать. Хоть иногда. А что касается моей неумелости в сыскном деле – да, я не сыщик. Но… Что ты на это скажешь? – он вытащил из внутреннего кармана пиджака файловую папку, из которого извлёк рисунки, сделанные Алексеем Фёдоровичем. – Чтоб не быть голословным – вот предполагаемые – скажу мягче, — убийцы Валерки, — и он положил перед Баланкиным рисунки.
Ольга привстала со своего места, чтобы лучше разглядеть их, ссутулившийся Лёвушка распрямил спину и поправил очки. А сам Баланкин… Его будто плёткой наотмашь ударили. Поглядев на рисунки, он вздрогнул, слегка отшатнулся, чего никто не заметил, но всё-таки сумел быстро взять себя в руки.
— Откуда это у тебя? – тихо спросил он.
— Что, знакомые лица?
— С чего это? – не слишком уверенно произнёс Баланкин.
— Может, видел на стенде «Их разыскивает милиция»?
— Нет их там. – Баланкин был явно обескуражен. Он замолчал, словно пытался всё-таки припомнить, где мог видеть изображённые на рисунках лица?
Предоставив ему некоторое время на раздумья, Смолин вновь спросил:
— Ну, так что, вспомнил?
— Чего? – не понял Баланкин. Или вид сделал, что не догадывается, о чём его спросили.
— Вот этих, с рисунков.
— И не думал, я их не знаю, — отрёкся Баланкин.
— Ой, ли?
— Слушай, пошёл бы ты… — Миша, покосившись на Ольгу, не стал указывать точный адрес. – Дорогу сам знаешь, надеюсь.
— Дорогу я знаю в прокуратуру, туда и отнесу и эти рисунки, и своё заявление. Тебя это больше устраивает?
— Что ты с этими рисунками носишься, как со списанной торбой! – взорвался Баланкин. – Мало ли кого там этот старый дурак намазюкал! Кто сказал, что они похожи? Айвазовский какой выискался!
— Айвазовский портретов не писал, насколько я знаю, — заметил Лёвушка. – Он маринист. А торба не списанная, а писанная.
— Маринист, кокаинист – один хрен! Повторяю, не лезь не в своё дело, Смолин! – глаза Миши опять налились кровью.
А Смолин был совершенно спокоен. Он неторопливо вытащил из бокового кармана пиджака всё ту же файловую папку и положил перед раздражённым Баланкиным уже свой портрет.
— Я думаю, моему старичку-художнику можно доверять, — сказал, — или у кого-то иное мнение?
Портрет Смолина пошёл по рукам. Первым к неудовольствию Баланкина его взяла Ольга, затем передала листок Лёвушке. Оба были в восторге. Когда очередь дошла до Баланкина, он долго рассматривал рисунок, словно пытался найти что-то, за что можно было упрекнуть рисовальщика. Но ничего не нашёл, хмыкнул недовольно и бросил рисунок на стол.
— Кроме рисунков этих, я узнал и ещё кое-что, весьма любопытное, — спокойно продолжил Смолин.
— Что, что ты ещё узнал? – Ольга была вся в нетерпении. Лёвушка поправил очки.
Баланкин смотрел на Смолина как попавший в плен партизан на своего товарища по несчастью, который начал давать показания супостатам. Взгляд его как будто предупреждал: ещё одно слово и я тебя придушу.
Смолин рассказал, что Валерка перед смертью успел передать Алексею Фёдоровичу свой сотовый телефон, который пока молчит, но завтра, когда он, Смолин, зайдёт к Полине Егоровне и отыщет там зарядное устройство, телефон оживёт и сможет, наверно, рассказать, с кем Валера говорил в свой последний день. И не только в последний. Что касается бумажника и ключей от квартиры о них старичку ничего не известно.
Ольга, украдкой поглядывавшая на Смолина, была рада, что с Баланкина, наконец, сбили спесь. Злится, конечно, думала она, что Женечка за день узнал столько, сколько этот горе-сыщик и за пару лет не смог. Так и надо ему, чтобы нос не задирал, гад такой! Может, Женечка ему ещё врежет? – она с надеждой посмотрела на Смолина, удобно расположившегося на стуле с круглой спинкой. И тот оправдал её ожидания.
— Кстати, Миша, когда ты здесь обыск в первый раз производил, ты не обратил внимания на журналы «Советский коллекционер»?
— И что? — насторожено, боясь опять какого-нибудь подвоха, спросил Баланкин.
— Ну, так ты их видел? – почему-то настаивал на ответе Смолин.
— Допустим, видел, — неохотно признался Баланкин. И разозлился на себя: кой чёрт он отвечает этому Смолину, кто он такой, чтобы задавать ему вопросы?! – Чего тебе вообще надо? – уже зло спросил он.
— Интересная штука получается. Журналы эти были у Валерки, Полина Егоровна их опознала, — Смолин слегка погрешил против истины. – А к нему они попали от некоего Эдуарда Васильевича, семья которого мне подтвердила, что давала эти журналы Валерке.
— Ты был у Мякише… — от удивления Баланкин проговорился. Понял это и уже как-то обречённо договорил окончание фамилии: — … вых.
Смолин быстренько сообразил, что Мякишевы – фамилия Эдуарда Васильевича и соответственно Катерины
— А ты откуда их знаешь? – вопросом на вопрос ответил Смолин. И поставил Баланикна в тупик. Тот явно не готов был к такому повороту в разговоре. Растерявшись, он что-то промямлил, что, мол, Валерка сам рассказывал о знакомстве с коллекционером… Но тут же спохватился и уже яростно обрушился на Смолина:
— Я что отчитываться перед тобой буду, что мне известно?
— Я не твоё начальство и отчёта от тебя не требую, — возразил Смолин. Он был по-прежнему спокоен. — Наш долг, как друзей Валерки, постараться найти его убийц. Может его знакомство с Мякишевыми в какой-то степени поспособствует этому. А ты, Мишенька, никаких секретов не выдашь, если поделишься информацией, что известно по делу Валерки? Или здесь как в деле Любы тоже всё без изменений?
— В деле Молчанова подвижек нет, — сказал, как отрезал Баланкин.
— Теперь, надеюсь, будут, — Смолин взглядом указал на лежавшие на столе рисунки Алексея Фёдоровича. Баланкин промолчал.
— А что тебе сказали Мякишевы? – спросил он.
— Их ограбили незадолго до убийства Валерки, унесли всю коллекцию старинных монет, дорогую, надо сказать, коллекцию. Но ты, наверно, об этом знаешь. И они, к сожалению, уверены, что произошло это не без участия Валерки…
— Глупости! Не может этого быть! – запротестовали Ольга и неожиданно рьяно для себя Лёвушка.
— Я тоже так думаю, но они, Мякишевы то есть, придерживаются иного мнения, — сказал Смолин.
— И ты не мог их переубедить? – спросил Лёвушка.
— Переубеждать нужно фактами, а у меня их нет.
— А сам Валерка ничего твоему старику не говорил на этот счёт? – полюбопытствовал Баланкин.
— Нет, — не сразу ответил Смолин. Что-то удержало его от соблазна рассказать о переданной Валеркой Алексею Фёдоровичу монете «Анна с цепью» и более того – показать её: она была у него с собой. – Нет, ничего не сказал.
— Интересно, а как связать воедино эти журналы, Любу, Валерку, семейство Мякишевых? – задала ни к кому впрочем, конкретно не обращаясь, риторический вопрос Оля Денискина.
— Я не знаю, — ответил Смолин, пристально глядя на хмурого Баланкина. – Пока не знаю. Но какая-то связь видимо всё-таки есть.
— А я вот сейчас вспомнил вдруг, — сказал Лёвушка, в задумчивости поправляя очки. – Мне Валерка рассказывал о каком-то коллекционере, видимо, об этом самом Мякишеве, которого то ли ограбили, то ли собирались ограбить. И даже вроде сказал… да, точно сказал, что знает, кто это сделал.
— Он тебе сказал, кто? – напрягся Баланкин.
— Нет, хотел только. По телефону, говорил, не удобно, спешил куда-то… Какая-то монета там вроде бы фигурировала…
— Лёвушка, вспомни точно, когда этот разговор у вас состоялся, и о какой монете шла речь? – чуть не взмолился Смолин.
Баланкин, вцепившись тяжёлым взглядом в Кустова, тоже напряжённо ждал ответа.
Кустов долго копался в памяти, сосредоточено молчал, но ничего конкретнее припомнить так и не смог.
Чай в чашках давно уже остыл, к нему так никто и не притронулся. Как и к разложенным на тарелках и блюдцах яствам. Только назойливая муха настойчиво подбиралась к кремовым завитушкам, но её энергично отгоняла своей пухлой ручкой Оля.
За окном незаметно стемнело, Измайловский бульвар сделался тише. Тишина воцарилась и за столом. Кажется обо всём, о чём можно было говорить, переговорили.
— Ну что ж, поели, попили, пора и честь знать, как говорится, — сказал вдруг Баланкин и поднялся из-за стола. Голос его прозвучал как-то на удивление мирно, по-домашнему уютно. – Спасибо хозяйке за угощения. Идёте? – он перевёл взгляд с Кустова на Смолина.
— Да, действительно, засиделись. Пора, — поднялся и Смолин; Кустов последовал его примеру.
— Тебе помочь? – спросил Лёвушка, когда Оля стала собирать со стола.
— Нет, одна управлюсь. Вы меня подождите только, я с вами пойду. Проводите меня?
— Конечно, — в один голос ответили Смолин с Кустовым.
— Могу подвезти, я на колёсах, — расщедрился и Баланкин.
— Спасибо, я лучше прогуляюсь перед сном.
— Как знаешь, — усмехнулся уголками полных губ Баланкин и двинулся к выходу.
— А рисунки-то возьмёшь? – остановил его Смолин. – Или с делом Валерки тоже всё ясно?
— Ах, да… — он вернулся, сгрёб со стола листы. – Тогда, Женя, и телефон Валеркин мне отдай. Давай заедем сейчас за ним к тебе.
— Но у меня его нет, — Это Смолина не устраивало, он хотел посмотреть, если это окажется возможным, с кем Валерка беседовал в свои последние дни. И вообще, с кем общался.
— Как так нет? А что ж ты тут нам заливал о том, что тебе телефон его передали… Врал?
— Почему сразу врал? Просто телефон пока у того старичка оставил.
— С чего это вдруг? – не поверил Баланкин.
— Да так как-то… — Смолин не нашёлся с ответом.
— Ну, тогда к старичку поедем, он же тут где-то рядом живёт?
— Рядом-то рядом, но где – не знаю.
— Темнишь ты что-то Женя, а не надо бы, – покачал головой Баланкин и нехорошо прищурился. – А как же ты намерен у него телефон забрать? Ты же завтра грозился это сделать, нет?
— Правильно понял. Старичок мой каждый день на острове гуляет, указал мне даже, на какой скамеечке отдыхать любит. Так что найду его непременно, не переживай.
— Да мне-то что переживать… Что ж, завтра так завтра, — согласился Баланкин. Голос его по-прежнему был спокоен. – Так, когда ты говоришь, отбываешь в свой Адлер? – он слегка наморщил лоб, словно пытался припомнить уже слышанное. – Тоже завтра? Я не ошибся?
— Ошибся, Мишенька. Кое-какие непредвиденным обстоятельства возникли, и я пока что останусь с твоего позволения, конечно, — усмехнулся Смолин. – Не возражаешь? – притворно озаботился.
— Напрасно, напрасно. У вас там сейчас ведь бархатный сезон в разгаре. А тут у нас дожди того и гляди зарядят, ветра злые задуют… Напрасно, друг мой, напрасно. Как бы потом не пожалеть, — Баланкин устремил на Смолина тяжёлый немигающий взгляд.
— Когда потом, Мишенька? – Смолин выдержал это его взгляд и даже усмехнулся в ответ.
— Ну, когда погода совсем испортится. Так в Москве и застрянешь надолго… А все твои там, на юге. И даже твой знаменитый дядюшка… Так что подумай, хорошенько подумай.
— Твоя правда, Мишенька. Но знаешь, мне так захотелось пожить в родном городе, что ничего не могу с собой поделать. Может быть, ещё что-то интересное узнаю. Как ты считаешь, могу я узнать что-то очень интересное?
— Всё, мальчики, я готова, — не дала ответить Баланикну Оля, выталкивая обоих парней в коридор. Она испугалась, что эта милая пикировка может перерасти во что-то непоправимое. – Всё, уходим. Никто ничего не забыл?
На выходе из подъезда Лёвушка чуть не налетел на собаку, чёрной масти овчарку с коричневыми отметинами на спине. Она яростным лаем обрушилась на отшатнувшегося к стенке Лёвушку, но хозяйка, средних лет женщина с косынкой на голове, под которой угадывались силуэты бигуди, стеганула концом ошейника своего питомца по спине и заорала на неё не менее яростно. Собака виновато поджала хвост и, наклонив голову, заспешила к лифту, двери которого ещё не сомкнулись.
— Насколько у собаки голос приятней, вы не находите — усмехнулся Смолин, когда они все вышли на улицу.
Ветер стал прохладнее к ночи, в воздухе чувствовался запах дождя. Баланкин сухо попрощался со всеми, залез в свой «лендровер», припаркованный неподалёку от подъезда, мигнул фарами и резко взял с места.
— Зря ты с ним так, — с тревогой в голосе сказала Оля. – Таких, как он, опасно иметь во врагах.
— А в друзьях? – спросил Смолин.

— Холодновато, — Лёвушка приподнял воротник пиджачка, зябко поёжился.
— Что ж ты так легко оделся-то? – улыбнулась Оля. – Надо было плащик надеть… Смотри, как Женечка утеплился.
— Он человек южный, ему у нас холодно, — пошутил Лёвушка, слегка пританцовывая на месте. – Ну, по домам двинули, что ли? – он поверх сползших на кончик носа очков вопросительно посмотрел на задумчивого Смолина. – Жень, ты сейчас в каких палестинах?
— А? – тот очнулся от своих мыслей, поочерёдно перевёл взгляд с Ольги на Лёвушку и сказал невпопад: — Да, да, конечно… Слушайте, ребята, мне в голову задумка интересная пришла. Конечно, вы меня извините, вам завтра на работу, это я – бездельник…
— Ну не тяни, — подтолкнул его озябший Лёвушка, продолжая пританцовывать.
— Оля, я хотел тебя спросить об этой твоей соседке…
— Валентине Тимофеевне, что ли? Ну и…?
— Понимаешь, такие создания с нездоровым любопытством могут сослужить добрую службу. Ведь наверняка она видела, кто приходил к Любе, может быть даже в тот её последний день… Как тебе моё предположение, а?
— Ой, и правда, Женечка, — обрадовалась Оля. – А я как-то не подумала… Конечно! Иногда мне кажется, что она дни напролёт проводит под дверью! Во всяком случае, как я только не прихожу, она обязательно нос высунет. Да, да, она должна была видеть, кто в Любе хаживал, молодец, Женечка! Только знаешь, поговорить с ней тебе вряд ли удастся, она с незнакомыми не откровенничает.
— На это я и не рассчитывал. А с тобой поговорит?
— Ты хочешь сказать, что я…
— Правильно мыслишь. Именно ты.
— Уф, — выдохнула Оля и пухлой ручкой взъерошила короткие пепельного цвета волосики на макушке. – А почему бы и нет! – загорелась идеей. – Позову её на чай с тортом – возможность подсластиться на дармовщинку она никогда не упустит…
— …извинишься за хамство Баланкина, — подсказал Смолин, — скажешь, мол, это мент, чего с него взять. Словом, попытайся выудить из неё как можно больше информации… Не знаешь, милиция её допрашивала?
— Кажется, да. Но я узнаю поточнее.
— Да, узнай. Минут тридцать – сорок тебе хватит на всё про всё?
— Должно, хотя она любит языком почесать.
— Ты её окороти, если не в ту степь пойдёт. Выясни, что нам нужно, и домой её отправляй.
— Хорошо. А вы где будете?
-Я на лестнице подожду на твоём этаже, а Лёвушку домой отправим. Ишь, как он прыгает, совсем окоченел парень.
— Никуда я не пойду, — обиделся Лёвушка, дрожавшей рукой поправляя очки. – Я тоже ждать буду, — и первым ринулся в подъезд.
На узкой лестнице царил полумрак, лампочка под мутным колпаком едва светила. Теплее здесь было не намного. Смолин не без труда уговорил Лёвушку надеть свою куртку – у того зуб на зуб не попадал уже.
— А тебе-то не зябко будет, — с видимым наслаждением влезая в куртку друга, озаботился Лёвушка.
— У меня пиджак тёплый.
Ожидая Олю, Смолин поведал Кустову о том, о чём предпочёл умолчать при Баланкине: о монете «Анна с цепью» и о том, как она к нему попала. Затем, достав её из внутреннего кармана пиджака, показал Лёвушке. Тот долго вглядывался в неё, сдвинув на лоб очки, подносил к самым глазам, — Смолину даже показалось, что он хочет вставить этот серебряный круглячок в глаз как монокль, — потом встал со ступенек и, подойдя к балконной двери, где было светлее, ещё какое-то время рассматривал монету.
— Да, — вымолвил, наконец, усаживаясь рядом со Смолиным и возвращая ему монету. – И что ты об этом думаешь?
Тот пожал плечами.
— Что тут думать? Валерка её не крал, а как она у него оказалась – загадка. И в то же время он знал, кто её украл… Ты точно помнишь, что он не назвал тебе хоть кого-то к этому делу причастного? Может, намекнул хоть, а?
— Нет, он ничего больше не сказал, — поковырявшись в памяти, спустя некоторое время отозвался Лёвушка. – Если бы ты о краже не заикнулся, я бы и не вспомнил о том нашем с Валеркой разговоре… Интересно, зачем Мишке этот сегодняшний обыск понадобился, как ты думаешь? – перескочил он на другую тему.
— Не знаю. Что-то он такое узнал интересное, а вот что – вопрос. Ладно, попробуем сами дознаться.
— Мне кажется, даже если он убедился каким-то образом, что Любе помогли свести счёты с жизнью, он всё равно никого не найдёт. Это как в случае с Валеркой. За два года — ничего, а от единственной зацепки – рисунков этого старичка твоего, шарахнулся, как чёрт от ладана. Почему, интересно?
— Потому что работать не хочет! Или не умеет. Они там у себя в ментовке не о раскрытии преступлений озабочены, а о своём обогащении. Ты посмотри, какие у того же Мишки вещи: одежда дорогущая, часы «ролекс», машина импортная. Это он что, на зарплату капитана приобрёл?
— А ты действительно хочешь в прокуратуру обратиться?
— Ну, в общем, это я чтобы Баланкина подтолкнуть сказал. Хотя не мешало бы, если честно надо бы этот гадюшник милицейский растревожить, пригрелись там, сволочи. Конечно, лучше бы это сделать старичку моему, Алексею Фёдоровичу, он же видел тех мерзавцев, сам их зарисовал… Но боится он. Ладно, поговорю с ним на днях, постараюсь переубедить… Да, а что же мы с тобой тут до морковкиных заговен сидеть будем? – Смолин поднялся, подошёл к балконной двери, взглянул на часы. – Слушай, — удивился, — оказывается, всего двадцать минут минуло, как Оля ушла, а мне показалось, что час, по крайней мере.
— Ждать и догонять… — изрёк Лёвушка, кутаясь в куртку – сам знаешь.
— Ладно, даём ей ещё минут двадцать – двадцать пять и будем звонить, а тот эти бабы всю ночь протрепаться могут. Кстати, а где Ольга работает, не в курсе?
— Зубным техником, она у нас женщина состоятельная.
— Так даже? Женись на ней, Лёвушка, будешь спокойно заниматься наукой, ни о чём другом голова болеть не будет, а?
— Не выдумывай.
— Нет, почему, — Смолин подсел на ступеньку к другу, приобнял его. — У тебя есть шанс, Лёвка, я же видел, как она на тебя смотрит!
Ребята принялись перешучиваться, смеяться, и не обратили внимания, как дверь на лестницу с лёгким скрипом приоткрылась, и женский голос негромко произнёс:
— Эй, вы там живы? Не замёрзли?
Женька и Лёвушка обрадовано встрепенулись: наконец-то! Но радость их оказалось преждевременной.
— Ещё минут десять-пятнадцать подождите, — сообщила Оля.
— А что случилось-то, почему так долго? — удивился Смолин. – Вы что, ищите свидетелей убийства Кеннеди?
— Потом расскажу, — заинтриговала Оля.
— Ну, выяснилось хоть что-то? – горел нетерпением Лёвушка.
— Потом, потом, — сказала Оля и убежала.
— Да, бабы создание говорливые, даже слишком — подвёл итог этому раунду Смолин, нехотя усаживаясь на ступеньку. – И о чём можно столько трепаться?
— Будем надеется, что этот их трёп даст богатый улов, — присаживаясь рядом с другом предположил Лёвушка.
— Твоими бы устами…
Прошло десять минут, пятнадцать, прошло полчаса, а Ольга всё не объявлялась. Потеряв, наконец, терпение, Смолин набрал номер её телефона.
— Сейчас, уже иду, — пообещала Ольга.
Но это её сейчас продлилось ещё минут пятнадцать…
Покинули они дом на Измайловском бульваре, когда шёл уже двенадцатый час.
Небо очистилось. Вызвездило. Парни шли быстро, Ольга едва поспевала за ними, отчего то и дело осаживала их, умоляя идти медленнее.
Люба, по словам Валентины Тимофеевны, была девушка тихая, скромная, компаний на дом не водила. Вообще к ней почти никто не приходил. Лишь два-три раза старушке удалось углядеть некоего импозантного мужчину средних лет в тёмных очках, которого Люба называла Гурием. Было ещё двое мужчин, но о них Валентина Тимофеевна сказать не могла ничего определенного: видела их только со спины.
Случалось, приходили и женщины, размалёванные, разодетые, однако запомнилась лишь одна, та, что поскромнее была, с чемоданом в руках. Было это дней за пять-семь до самоубийства Любы. Женщина была молода, симпатична, и пока Люба открывала дверь квартиры, горячо благодарила её за что-то. А Люба возражала, смеясь: пустяки, мол, никаких проблем.
— Знаете, ребята, — сказала Оля, осаживая в очередной раз разогнавшихся было парней, – услыхала я про этот чемодан, и меня будто осенило. Показала я Валентине Тимофеевне тот, что стоит в прихожей и что бы вы думали? Валентина Тимофеевна признала его! Тот самый, говорит, что был у Любиной знакомой!
— Не ошиблась? – усомнился Смолин. – Чемодан-то самый обыкновенный, каких полно.
— Спрашивала и переспрашивала, стоит на своём: этот.
— Возможно, Люба приютила кого на время.
— Всё может быть, но чемодан до сих пор в квартире и – пустой.
— Из него Баланкин взял клочок газеты, — напомнил Лёвушка.
— Что ты думаешь, Женечка? – Оля заглянула ему в глаза.
— Не знаю. Вроде ерунда какая-то с этим чемоданом, но ведь и ерунде должно быть объяснение. — Смолин помолчал немного. – Всё-таки склоняюсь к тому, что твоя старушка что-то перепутала.
— Но чемодан-то всё ещё в квартире и если он не Любин, то почему его до сих пор не забрали? – не то спросил, не то высказал мысли вслух Лёвушка. – Чемодан конечно не супер, но всё же не так уж и плох.
— Оля, а на похоронах каких-то незнакомых людей не было? – спросил Смолин. Они почти уже подошли к её дому на Первомайке.
— Двух женщин средних лет, помню, видела, а больше… больше никого вроде.
— А тот, импозантный в тёмных очках?
— Такого точно не было.
Остановились у подъезда, встали в кружок.
— Да не много мы узнали от любознательной старушки, — вздохнул Смолин. – А милиция её допрашивала?
— Заходил кто-то, по описанию не Баланкин. Сказала, что спала в это время, да и окна её квартиры выходят на другую сторону. От неё и отстали.
— А про визиты мужчины в тёмных очках и женщин с чемоданами?
— Промолчала.
— Извини, конечно, но неужели эту куцую информацию ты вытягивала из старушки полтора часа? – полюбопытствовал Лёвушка.
— В общем – да. В процессе разговора то одно всплывало, то другое… Для Валентины Тимофеевны сегодня день особенный, день рождения её покойного мужа. Помянули его кстати… Знаете, какой нелепой смертью он умер!
И хотя ребятам было не особенно интересно, Оля принялась рассказывать.
— Он был старше Валентины Тимофеевны лет на пятнадцать, войну прошёл, изранен весь, сердце плохое. Детей у них долго не было и когда они уже отчаялись, Валентина Тимофеевна забеременела и родила девочку. Пётр Борисович в ребёнке души не чаял, что дочка не пожелает – в лепёшку расшибётся, а сделает.
Классе в четвёртом у девочки случился аппендицит, её забрали в больницу, положили на операционный стол. Отец места себе не находил, как там, что. И в это время звонок последовал от классной руководительницы дочери. Решила пожаловаться на успеваемость девочки: она страшная двоечница была. А у отца-то все мысли там, в больнице! Снимает трубку, а учительница и говорит: «Пётр Борисович? Знаете, у вашей дочери очень плохи дела». Он подумал, что это из больницы, схватился за сердце и – всё… Представляете?
— Да, действительно нелепость какая-то, — Лёвушка вздохнул, поправил очки.
— Я и говорю. Не могла же я перебить её и расспрашивать о том, что меня интересует, согласитесь. Сколько уже лет прошло, а Валентина Тимофеевна до сих пор плачет, вспоминая эту страшную историю…
Распрощавшись с Олей, Смолин проводил Лёвушку, у подъезда получил назад свою куртку.
— Может, зайдёшь?
— Поздно уже, Лёва. И спать хочется. До завтра.

Читайте также:  Оправа для очков каталог очкарик

12. Телефонная книга Валеры Молчанова

На следующее утро, приняв душ и позавтракав, Смолин первым делом позвонил в мастерскую по изготовлению памятников некоему Лёше, молодому улыбчивому пареньку, с которым познакомился в кладбищенской конторе. Выслушав пожелания Смолина и забрав у него фотокарточку Валеры, Лёша обещал всё сделать в считанные дни. И слово своё сдержал. Можно было приезжать и принимать работу.
Смолин тотчас перезвонил Полине Егоровне, сообщил ей приятное известие, затем вызвал такси и чрез час они уже ехали на юго-запад Москвы, удобно устроившись на заднем сидении синего «мерседеса».
— Женечка, а ты эту… как её? заряжалку нашёл? – шёпотом спросила Полина Егоровна. Она почему-то боязливо поглядывала на шофёра, здоровенного детину с неприятным, изрытым оспой лицом.
— Зарядку… Нашёл, включил, и когда мы вернёмся, телефон уже оживёт.
— И что это даст?
— Пока не знаю. Посмотрим.
Дорога на сей раз, не была быстрой. То и дело торчали в пробках. До кладбища добрались уже в первом часу.
Пока ехали, Смолин не переставал думать о той неизвестной женщине с чемоданом, которую приметила Валентина Тимофеевна. Отмахнуться, списать всё на то, что старушка что-то напутала, не получалось. Почему-то казалось, что эта женщина имеет отношение к смерти Любы. Может быть даже самое непосредственное.
Да ещё человек в тёмных очках – некий Гурий… По всему выходило, что он был неплохо знаком с Любой, однако на её похороны не явился. И вообще никак не дал о себе знать после её смерти. В милиции о нём ничего известно не было. Как и о женщине с чемоданом.
Между тем подъехали к кладбищу.
— Вы надолго? – спросил водитель, которому ещё предстояло отвезти своих клиентов обратно на Сиреневый бульвар.
— Думаю на час.
Водитель посмотрел на часы.
— В час пятнадцать буду на этом самом месте. А пока – покатаюсь… Не возражаете?
Лёша находился в конторе, одноэтажном сером здании, чтобы войти в него, нужно было преодолеть невысокий порожек о двух ступеньках.
Увидев запоздавшего Смолина, парень разулыбался, объявил, что всё готово.
— Ты хочешь сказать, что уже и плиту успел установить? – уточнил Смолин.
— Угу. И ограду поставил, и цветник.
— Молодчина! Что ж, пойдём смотреть.
— Вы идите, а чуть позже подойду.
Полина Егоровна заметно волновалась. Просунув холодную руку под согнутую в локте руку Смолина, она крепко держалась за неё, словно боялась упасть. И в то же время шла ходко, что-то нашёптывая себе под нос.
Лёша не лукавил, всё было сделано по высшему разряду. Чёрная ограда с золотистыми наконечниками, чёрная мраморная плита с изображённым по середине крестом. Слева фарфоровый овал с фотографией Валеры, под ней – годы недолгой жизни его. Внутри выполненного из такого же чёрного мрамора цветника желтел песочек: Лёша расстарался и на это, с удовлетворением отметил про себя Смолин.
Понравилось всё и Полине Егоровне. Присев на скамеечку, врытую за оградой – опять же Лёша озаботился, не верилось даже, что такие ещё встречаются среди кладбищенских работников, – она всплакнула и, не вытирая слёз, катившихся по дряблым с нездоровым румянцем щекам, смотрела на фотографию сына. А он – не неё. Как живой…
Смолин стоял рядом и тоже смотрел на Валерку, и время от времени перед его мысленным взором представали портреты тех двоих, которых зарисовал Алексей Фёдорович…
Задумавшись, он не расслышал, что сказала Полина Егоровна.
— Что? – переспросил и чуть наклонился.
— В цветник цветочков бы искусственных поставить хорошо, знаешь, на ножках железных такие… Забыли мы…
— Сейчас всё будет, — заверил Смолин. – Там ведь у входа были… Вы посидите здесь, я скоро.
По дороге встретил Лёшу. Увидев мрачное лицо спешившего Смолина, тот слегка испугался: что-то не так? Смолин успокоил его, объяснив, куда и зачем идёт. А заодно ещё раз поблагодарил за работу и опять не только на словах.
На обратном пути его потревожил звонок. Миша Баланкин, не соизволив даже поздороваться, раздражённо спросил:
— Тебя долго ещё ждать?
— А зачем меня ждать?
— Не придуривайся! – повысил голос Баланкин. – Давай пулей ко мне с телефоном!
— Во-первых, мы с Полиной Егоровной на кладбище ставим памятник Валерке, о чём вы тут за два года даже не подумали. А во-вторых, приказы будешь отдавать своим подчинённым, а со мной подобным тоном не разговаривают. Уяснил?
— Слушай, Смолин, не нарывайся, — пригрозил Баланкин. – Не забывай, ты не в Адлере. Прикажу, и тебя доставят в воронке, ты понял?
— Не много ли ты на себя берёшь, Миша?
— В самый раз. Это я ещё с тобой дружелюбен. В общем, как вернёшься с кладбища, ко мне с телефоном. Если меня не будет на месте, отдашь телефон дежурному. Уяснил ситуацию?
— Я тебе уже говорил, что в ваши застенки не пойду. Встретимся как вчера напротив моего дома, когда – перезвоню. А сейчас я занят, — и Смолин отключил связь.
Повторный звонок не заставил себя долго ждать.
— Слушай, ты… — успел только проговорить Баланкин, как Смолин, перебив его, сказал:
— Как приеду – позвоню, — и на этот раз вообще выключил телефон. Чтобы Баланкин не раздражал его ни сейчас, ни на обратном пути. Не хватало ещё, чтобы Полина Егоровна разнервничалась, услышав, как он собачится с Баланкиным.
Вернувшись на Сиреневый бульвар, Полина Егоровна усадила Женечку обедать, а затем Смолин уговорил её прилечь отдохнуть. Полина Егоровна не стала противиться. Отдых ей действительно требовался.
— Но я только на пять минут, голову вот что-то повело, повело… На пять минут. Ты ведь не уйдёшь пока, Женечка?
— Нет. Отдыхайте спокойно, а я с вашего позволения посижу у Валерки.
— Я только пять минут… И будем чай пить…
Она что-то ещё невнятно прошептала и вскоре затихла, заснула. Смолин на цыпочках вышел, прикрыв за собой двери.
Уединившись в комнате Валерки, снял телефон с зарядки и уселся за старенький письменный стол, который они, будучи пятиклассниками, ездили во главе с Полиной Егоровной покупать в мебельный магазин. Впрочем, какой там ездили – ходили! Дело было ещё на старой квартире, мебельный был от неё в двух шагах.
Несли стол вчетвером, счастливый обладатель его Валерка, нескладный Лёвушка, больше мешавший, нежели помогавший. И они с Мишкой. Несли аккуратно, прислушиваясь к подсказу Полины Егоровны, шедшей чуть впереди и зорко следившей за дорогой. Где выбоина в асфальте, где лужица, а где и расколотые дворником льдинки ощетинились: дело было ранней весной.
А потом, шумно поучая друг друга, пыхтели, собирая стол. Каждый считал, что он лучше других знает, как и что делать, и посмеивался над тем, кто в этот момента был с отвёрткой. Только Валерке, как хозяину, позволялось больше других. И, пользуясь этой своей привилегией, он, раскрасневшийся и высунув от натуги язык, изо всех своих невеликих сил ввинчивал шуруп. Но получилось у него как-то не очень, шуруп пошёл почему-то вкось, шляпка его не скрылась в специальном углублении. Валерка досадно поморщился, увидев свою промашку, когда уже что-то изменить поздно было. А другие сделали вид, что всё в полном порядке, чтобы не расстраивать друга…
Когда стол с горем пополам, наконец, собрали, и Полина Егоровна работу приняла, сели пить чай с пирожками с черничным вареньем…
Корпус телефона был серебристого цвета, овальной формы с овальными же кнопками. Смолин нажал на кнопку со значком «С», телефон через пару секунд запищал, небольшой квадратный экран вспыхнул, и на нём обозначилась время и дата. Разумеется, не нынешние. Время было двенадцать пятьдесят восемь, дата – четвёртое апреля 1998 года.
Смолин, ловко и привычно нажимал на овальные кнопочки, быстро отыскал «меню», одно- другое нажатие и вот она, телефонная книга Валеры Молчанова…
Размеры её сразили Смолина наповал. Только на первую букву алфавита – он нарочно пересчитал, — тридцать семь абонентов! «Жёлтые страницы» отдыхают! Смолин внимательно пересмотрел имена всех, одного за другим. Абалкин… Абашин… Абилов… Аверин… Нет, этих он не знал. Встречались не только фамилии, а просто имена – Алекс, Алла, Анна, Антон и даже совсем уже странные обозначения: Асс, Ангел…
Потом пошли Бабышев, Бавыкин, Барбашов, Бут… Нет, читать их все не было никакого смысла. Фамилии большинства из этих людей Смолину ни о чём не говорили, а номера телефонов тех, кто ему был известен – по школе, двору или же институту, где Валерка учился и знакомил его с некоторыми своими сокурсниками, у него имелись.
Уставившись в маленький квадратик телефонного экрана, и продолжая методично перелистывать книгу, Смолин подумал, что если переговорить со всеми этими людьми, наверняка можно было бы узнать много интересного о Валерке. Возможно даже и то, кто и почему убил его. Смолин понимал, что ему это сделать не под силу, как бы он не старался. С ним просто не станут разговаривать. А вот с Мишкой Баланкиным – будут обязаны говорить.
Но на Баланкина надежд мало. Смолин был уверен, что тот просто не станет взваливать на себя этот колоссальный объём работы. Пойти в прокуратуру к тому следователю, кто вёл Валеркино дело? А кто знает, может он ещё хуже Баланкина. С Мишки-то хоть спросить можно будет, ежели что, а с того супчика? Вот то-то и оно…
А что если вообще не отдавать Мишке телефон? Мысль интересная, но нет, так не получится. Телефон – улика. И сокрытие улик уголовно наказуемо. Тут уж Мишка со спокойной душой засадит его за решётку. Благо повод он сам ему даст. Эх, не нужно было вообще упоминать этот телефон! Ну, что теперь-то…
Перескочив на букву «М» Смолин без труда обнаружил телефон Мякишева Эдуарда Васильевича. Домашний, что ему и нужно было. Выписал его, с тем, чтобы потом перенести его в свой телефон. А вот телефона Катерины не оказалось не только под литерой «М» или «К», но и под «В», если вдруг Валера поименовал бы её, как «внучка».
Смолин вернулся к началу книги. «А», «Б». Что там на букву «В»? Знакомых фамилий не встретил, за исключением одной, Варламова Сашки, бывшего сокурсника Валерки.
Абоненты под буквой «Г» начались оригинально: «Гадалка», затем «Галка», потом «Галчонок»… Смолин рассмеялся, но тотчас прихлопнул ладонью смех: не разбудить бы Полину Егоровну.
Как Валерка во всём этом ориентировался? Отличал «Галку» от «Галчонка»? Тут ещё и «Главлит»… Интересно, как туда-то его занесло? «Гурбарий» — ну, этого Смолин знал, в параллельном классе учился паренёк. Кличку эту ему приклеили из какого-то мультфильма, а вот почему — вспомнить не мог. Ладно, дальше… «Гурий»… м-м… нет, не знаю такого. Так, теперь… ха-ха-ха! «Гюрза»! Что за мадам такая, интересно? Наверно… Стоп! Как, как? Гурий? Весёлое лицо Смолина озаботилось, он поднялся чуть вверх по экрану. Гурий, Гурий… Ну да, конечно, он слышал это имя, это знакомый Любы. Вот это штука! Значит, у Любы с Валеркой общие знакомые имелись? Конечно, это могут быть совершенно разные люди, но всё-таки Гурий это не Саша или Вова, коих везде понатыкано великое множество. Гурий – имя редко встречающееся.
На всякий случай он выписал телефон этого Гурия, авось пригодится.
После буквы «Р» у Смолина голова пошла кругом. Устал. И глаза разболелись. Какой прок оттого, что он узнал фамилии множества знакомых Валерки? Никакого. Надо телефон отдавать Мишке, как бы ему этого не хотелось. Кстати о Баланкине. Свой-то телефон Смолин так и не включил всё ещё, Мишка там, небось, рвёт и мечет. И пусть его, нечего ему потакать. А то беги к нему по первому его слову! Хрен тебе! Подождёшь. У него есть рисунки, пусть объявит в розыск тех, кто на них изображён. Или хоть на стенд «Их разыскивает милиция» поместит.
Прежде чем перейти к просмотру входящих и исходящих звонков, Смолин выписал некоторые номера телефонов, в том числе Алексея Фёдоровича, благо он так и значился в книге, а не по фамилии, которую Смолин не знал.
В исходящих звонках ничего любопытного он не обнаружил. Разве что за три дня до смерти Валерка звонил Баланкину. Ну и что? Тот и не вспомнит, скорее всего, о чём был разговор. А если и вспомнит, то, конечно, не скажет. До этого в тот же день был звонок Любе. Тоже ничего необычного.
А вот Люба в последний для Валерки день звонила ему четыре раза! В одиннадцать часов с копейками, в четырнадцать ноль две, шестнадцать тридцать семь и в восемнадцать пятьдесят девять… Это был последний звонок, заставший Валерку в живых. А до этого они, если судить по телефонным звонкам, не перезванивались более месяца. Интересно, почему она была так настойчива в тот день? Что хотела от него? Теперь этого, увы, не узнать. Сам же Валерка в тот день звонил только Алексею Фёдоровичу.
— Женечка, ты здесь? – чуть хрипловатый спросонок голос подала Полина Егоровна.
— Здесь, здесь, — отозвался Смолин.
— Ну, хорошо, — Полтина Егоровна прокашлялась. – А время сколько?
— Почти четыре.
— Надо же! Это ж, сколько я спала-то? Надо же. Ты, наверно, есть хочешь?
— Помилуйте, Полина Егоровна, вы же меня только накормили! – засмеялся Смолин.
— Ну, всё равно, сейчас будем пить чай.
Ровно в пять Смолин вышел из квартиры Полины Егоровны, включил телефон и приготовился к звонку от Баланкина. Но телефон молчал, как рыба на сковородке.
Смолин дотопал уже до Измайловского бульвара, а звонка от Баланкина по-прежнему не было. Впрочем, Смолин обещал звонить сам, когда вернётся с кладбища. Что ж, надо держать слово. Но как же не хотелось говорить сейчас с Баланкиным! Не лежала душа к общению с ним и всё тут. И в детские годы между ними была лишь видимость дружбы. Просто так почему-то сложилось, что оказались они в одной компании. Теперь же они если и не стали врагами лютыми, то пути-дороги их давно разошли в разные стороны.
…Баланкин откликнулся не сразу, Смолин уже хотел, было отключить звонок, как глухой мрачный голос спросил:
— Ну?
— Через пятнадцать минут я буду там, где вчера, — сказал Смолин и сразу услышал длинные гудки. То ли Баланкин принял его слова к сведению и направиться на место встречи, то ли проигнорировал их. Объяснить не соизволил.
В назначенный час Смолин был на месте, решив ждать минут десять, а потом, если Баланкин так и не объявится, уйти домой: пусть сам его вызванивает в дальнейшем.
Первый этаж пятиэтажного дома по Первомайке, напротив которого остановился Смолин, был занят различными магазинчиками и палатками. В большой стеклянной витрине, где были выставлены овощи и фрукты озоровали солнечные зайчики, Смолин щурился, разглядывая ценники. Тут были мясистые астраханские помидоры, длинные гладкокожие краснодарские огурчики, жёлто-зелёные связки банан, тяжёлые тёмно-красные кисти винограда, оранжевые яблоки «гольден», коричневые груши «конференция». Всё это и закупил он в изрядных количествах. И когда полная черноглазая продавщица, беспощадно обсчитав не особо следившего за её манипуляциями с весами молодого мужчину, всё время поглядывавшего на проезжую часть – такого грех не обсчитать! — подала ему через окошко два больших пакета, за спиной Смолина раздались нетерпеливые сигналы. Он, разумеется, не кинулся к подъехавшему Мишке на полусогнутых, спокойно рассчитался за покупки и не торопясь, направился в притормозившему у обочины дороги чёрному «лендроверу».
Когда он подошёл почти вплотную к машине, боковой стекло на месте рядом с водителем поползло вниз. Дойдя до половины, оно замерло, и из салона высунулась рука, запястье которой украшал «ролекс» и грубый голос властно потребовал:
— Давай сюда.
Смолин всё также неспешно поставил у ног тучные пакеты, вытащил из кармана пиджака сотовый телефон Валеры и как милостыню небрежно бросил его в широкую ладонь Мишки.
— Если узнаю, что ты что-то там стёр – пеняй на себя, — сквозь шум пробегавших машин донеслось до Смолина из приоткрытого окна.
Взбешённый угрозой, Смолин хотел, было крепким словцом ответить, но «лендровер» резко взял с места и через несколько секунд уже влился в общий поток стремящихся к центру машин. Своим лихим маневром Баланкин чуть не спровоцировал аварию. Красный «жугулёнок» едва успел дать по тормозам, чтобы не воткнуться в зад дорогущей иномарки. Балакнин не соблюдая никаких правил, бесцеремонно вклинился во второй ряд. И был таков.
Сволочь, бросил ему вдогонку Смолин. И пожалел, что не стёр некоторые номера, хотя подумывал об этом. Впрочем, плевать. Всё те телефоны, которые могли ему пригодиться, он выписал для себя.
Через пять минут он уже пил дома чай, прикидывая, чем занять сегодняшний вечер.

Планы на вечер были куцыми. Или пойти к Лёвушке, или его к себе затащить. Был, правда, и третий вариант: провести вечер дома в одиночестве. Вот и весь выбор.
Смолин прилёг на диван и стал переносить выписанные на листок номера телефонов из записной книжки Валерки в свой телефон. Когда записывал телефон Мякишева, ужасно захотелось позвонить Катерине и услышать её милый голос…
Но что он, друг «вора», мог ей сказать? Пока он не сможет доказать, что Валерка не причастен к краже коллекции её деда, разговора у них не получится. Ещё эта «Анна с цепью»… Что делать, если окажется, что монета принадлежала Эдуарду Васильевичу?
Смолин чертыхнулся, вскочил с дивана, подошёл к окну. Погода вновь переменилась, небо посуровело. Ветер один за другим усердно срывал с дрожащих ветвей осины листья, словно гадал на что-то.
Смолину вспомнились слова умиравшего Валерки: «Люба… это она…». Кажется, так передал их Алексей Фёдорович. Что Валерка хотел этим сказать? А что означали эти её четыре звонка в день смерти Валерки? Нет, что-то их определённо связывало, Любу и Валерку, какая-то загадка.
Не старинная ли монета, вдруг осенило Смолина. Почему нет? – с вызовом проговорил он вслух, словно в комнате находился кто-то, кто категорически не соглашался с ним.
Он отошёл от окна, слегка прикрыв форточку, через которую ветер, врываясь в комнату, как паруса надувал занавеску. И, пытаясь обдумать пришедшую ему в голову идею, в волнении заходил по комнате.
По словам Лёвушки, Валерка знал, кто украл монеты у Мякишева. Не могло быть так, что этой своей догадкой он поделился с Любой? Правда, возникает вопрос, почему с ней, а не с тем же Лёвушкой, допустим? Хотя… Чем Лёвушка мог помочь Валерке? Не тех он кровей, чтобы ввязываться в такие истории, Валерка отлично это понимал. А вот деловая Люба помощница незаменимая, тем более, если учуяла в этом деле свою выгоду.
Так. Если предположить, что Валерка успел ей сказать или хотя бы намекнуть что-то о том, кто похитил коллекцию Мякишева, тогда Любу могли устранить именно за эти её знания. Почему только ждали более двух лет после Валерки? И на этот вопрос можно ответить: зная, как жестоко расправились с Валеркой, Люба могла затаиться, что вполне разумно, понимая, с какими опасными людьми она столкнётся. Однако по прошествии времени свою осведомлённость всё-таки проявила, не утерпела. И – неумело, по всей видимости.
Интересно, как она хотела распорядиться своей осведомленностью? Шантаж? К сожалению, эту версию можно признать вполне вероятной. Люба денежки обожала.
Всё это, разумеется, только его предположения. Но надо признать, не лишённые смысла. Эх, был бы Баланкин нормальным парнем, они бы вместе попытались разобраться в этом деле! Пусть бы он разбил его догадки в пух и прах, но появились бы другие, может быть более серьёзные. Все-таки ум, как говорится, хорошо, а… а два сапога пара…
И тут Смолин вспомнил о Гурии. Ведь он знал и Любу, и Валерку, вполне мог быть в курсе их дел, а то и сам принимал в них участие. Почему нет? Поговорить бы с ним… Но как на него выйти? Опять же Баланкин мог бы посодействовать, раздобыть его адрес хотя бы…
Ладно, всё. О Баланкине более ни слова. Пошёл он…
Мелодично запел звонок сотового телефона, звонила Оля Денискина. Поздоровавшись, она сразу же спросила:
— Ну, как у тебя с Валеркиным телефоном, выудил что-нибудь?
Смолин рассказал.
— Да, конечно, с этим Гурией встретиться не плохо… Постой, скажи-ка ещё раз, какой у него оператор? – Смолин назвал, покосившись на лежавший на диване листочек бумаги. – О, какая удача! – обрадовалась Ольга. – У меня как раз есть одна клиентка, которая работает в этой компании, причём занимает серьёзную должность. Жди, Женечка, моего звонка. Постараюсь разузнать кое-что об этом Гурии.
Уверенный голос Оли настроил Смолина на оптимистичный лад. Он почему-то уверовал, что она перезвонит в ближайшие минут пять и сообщит всё, что его интересует. Или почти всё.
Однако ожидания эти растянулись более чем на три часа. Смолин уже успел слопать несколько бутербродов, умять изрядное количество фруктов, а телефон всё молчал и молчал.
Лёвушка, к которому Смолин прозвонился, коротая медленно тянувшееся время, был очень занят, сказал, что домой вернётся очень поздно.
— А ты что-то хотел? – спросил рассеяно.
— Нет, просто так позвонил, узнать, как твои дела. Ну, трудись, не буду отвлекать.
Затем, размечтавшись, набрал номер домашнего телефона Катерины Мякишевой. Выслушав десять долгих гудков, с досады бросил трубку на рычаг. Впрочем, она же говорила, что бывает в бывшей квартире деда наездами.
И когда, отчаявшись дождаться обещанного звонка от Оли, он принялся даже укорять её за хвастливое обещание, она наконец-то прозвонилась.
— Записывай, — уверенно произнесла. – Гурий Львович Шмуц.
— Как, как?
— Шмуц! – гаркнула Оля, да так, что Смолин слегка отшатнулся от трубки. — Теперь понял?
— Еврей, что ли?
— А ты встречал русских с такой фамилией? – засмеялась Оля. — Да, запиши и адрес его.
Гурий Львович Шмуц обитал в самом центре Москвы, недалеко от Никитских ворот.
— Ну, так что ты намерен предпринять? – не унималась Оля. – Поедешь к нему на хату?
— Так он меня и примет с распростёртыми объятьями. Тут хорошенько подумать нужно, как использовать эти сведения. Пока я не знаю.
— Ну, думай, — разрешила Оля. – Если моя помощь потребуется, я готова.
Помощь, подумал Смолин, распрощавшись с Ольгой. Какая? В чём? Ведь встречу с этим Гурием она ему не устроит.
Перед тем как лечь в постель, Смолин ещё раз набрал номер Катерины с тайной надеждой, наконец, услышать её голос. Но его вновь постигло разочарование в виде всё тех же противных длинных гудков.
Ну, нет, так нет, с тоской подумал он и завалился спать.
Ночью прошёл дождь, сквозь сон Смолин слышал, как тяжёлые, словно налитые свинцом капли барабанили по железному подоконнику. А утро предстало хорошо умытым, золотисто-голубым.
Солнечный зайчик, скакнув со стены на тёмно-вишнёвое стеганое одеяло, под которым по-детски безмятежно спал Смолин, погладил слегка заросший за ночь подбородок его, лизнул плотно сжатые губы и будто невидимой травинкой пощекотал в носу. Смолин поморщился, шмыгнул носом и пробудился.
Будильник, обосновавшийся на телевизоре, показывал только девятый час в начале, спешить Смолину было некуда и он, повернувшись на бок, попытался вновь уснуть. Но попытку эту безжалостно прервал телефонный звонок, неожиданный и какой-то, как показалось Смолину, пронзительный. Он вздрогнул, не зло послал этого звонившего в пешее эротическое путешествие, но подходить к трубке не стал. Надоест – бросит, успокоится, подумал. Но неизвестный абонент не успокаивался, был почему-то очень настойчив.
Оля Денискина, желавшая с утро пораньше поделиться какими-то своими задумками? Или Лёвушка спешил рассказать о совершённом им открытием, тянувшим на Нобелевку? Нет, они бы звонили на сотовый. А этот… Трезвонит и трезвонит, не прекращая.
Смолин окинул одеяло, сбросил на пол ноги, пошарив, не нашёл тапочек и пошлёпал босиком к телефону. Может, Баланкин с очередными угрозами, пришло в голову Смолину, когда он уже поднял трубку.
— Да, слушаю, — произнёс он хрипловатым спросонок голосом и, прочистив горло, уже громче и яснее произнёс: – Слушаю!
А в ответ – тишина.
— Слушаю, — раздражаясь, крикнул Смолин и вновь никто не отозвался на его призыв. Хотя вроде услышал он не то хихиканье чьё-то, не то усмешку. И в сердцах бросил трубку, смачно обматерив звонившего идиота.
Возвратился на постель, сел, потянулся так, что захрустели косточки в мощной, хорошо вылепленной природой спине. Спать уже не хотелось, сон пропал. Нужно будет отключать на ночь телефон, решил. И сотовый, кстати, тоже.
За завтраком подумал, что не плохо бы было сегодня навестить Алексея Фёдоровича. Во-первых, обещал старику, а во-вторых, попросит его вновь набросать портреты тех, кто угрожал ему на мосту. Подаренные Смолину рисунки этих парней, он отдал Баланкину, забыв сделать ксерокопии для себя. Впрочем, зачем они были ему нужны, он пока что не представлял. На всякий случай, наверно.
Предварительно звонить старику, предупреждать о своём желании навестить его Смолин не стал. Тот ясно сказал, где его можно найти: дома либо на острове. Нынешнее пригожее утро говорило о том, что Алексей Федорович, скорее всего на острове. Или на пути к нему, добавил Смолин, взглянув на часы: было четверть десятого.
Скоблить заросший подбородок и щёки Смолин не стал, лень было. Да и лёгкая небритость очень подходила к его мужественному, чуть смуглому от южного загара лицу с небольшим, но заметным шрамом над бровью.
Быстро одевшись, он уже выходил из квартиры, но вернулся за телефоном. Вспомнив, что возвращаться – примета скверная, присел на пуфик в прихожей, повертел в руке телефон, и собрался уже убрать его в карман куртки, как вдруг подумал про себя: а почему бы и нет? Усмехнулся, и скоренько надавив несколько кнопок на панели телефоне, приложил его к уху. Один длинный гудок, второй, третий… На седьмом, вздохнув, вознамерился дать отбой, но вдруг услышал:
— Да, алло.
И – оторопел. Чуть не задохнулся от нахлынувшей вдруг нежной волны.
— Я слушаю, — вновь раздалось в трубке. И, опасаясь услышать гудки, на сей раз короткие, Смолин отозвался:
— Здравствуйте, Катерина, — и притих, не зная, как представиться. Растерялся. И пока соображал, услышал неожиданное:
— Здравствуйте, Евгений. – Её высокий звонкий голос стал отчего-то тише, как бы теплее, задушевнее.
— Вы меня узнали? – удивился он и подумал тут же, что возможно она перепутала его с каким-то другим Евгением. И он поспешно добавил, как бы уточняя: — Это тот, который не Онегин, — усмехнулся нервно.
— Я это поняла, — засмеялась девушка.
— Странно, — признался Смолин, — мы с вами никогда не разговаривали по телефону, а вы меня тотчас узнали… Странно и очень приятно, если честно.
Некоторое время молчали. Потом Катерина спросила:
— А каким образом вы узнали этот телефон?
Смолин несколько сбивчиво объяснил. Добавив в конце, что наверно ей не слишком-то приятно опять услышать имя его покойного друга – Валерия Молчанова. Но, как говорится, из песни слов не выкинешь. Катерина ничего на это не ответила.
— Знаете, — продолжил Смолин, освободившись, наконец, от некоторой неуверенности, возникшей на первых минутах разговора. — За время, прошедшее после моего к вам вторжения, кое-что изменилось. Мне удалось узнать нечто любопытное, что, уверен, заинтересует и вас. Кроме того, мне в руки попала некая монета старинная, которая, возможно, была в коллекции вашего деда. Если это так, то я хотел бы вернуть её вам.
— Я так понимаю, что вы хотите приехать ко мне в гости? – спросила Катерина.
— Если вы не имеете ничего против.
— Не имею. А когда?
— На ваше усмотрение.
Катерина немного помолчала.
— Часика через полтора сможете?
— Конечно!
О намерении навестить Алексея Фёдоровича Смолин, разумеется, и думать забыл. Да и как иначе? Катерина пригласила его! Сама пригласила! И говорила с ним так хорошо, так ласково, что у него душа запела. Ещё каких-то двадцать минут назад он и думать не мог об этом даже в самых смелых своих мечтах. И вдруг… От такого счастья обалдеть можно!
До Отрадного добираться было что-то в пределах часа, время было ещё полно. Но сидеть в таком возбуждённо-приподнятом настроении в четырёх стенах он, конечно, не мог. На ближайшую от своего жилья станцию метро – «Измайловскую» — не пошёл, двинул к «Первомайской».
Словно на крыльях летел он вдоль по Первомайской улице, предвкушая будущую встречу с Катериной. Радостная улыбка не сходила с его загорелого лица. Встречавшиеся на пути девушки и женщины с удовольствием поглядывали на симпатичного парня, некоторые из них даже пытались привлечь к себе его внимание. Но он ничего вокруг не замечал. А если бы оглянулся, то заметил бы, что ещё от его дома метрах в пятнадцати за ним идут двое коренастых молодых парня, коротко стриженные, в солнцезащитных очках. Они не особо таились, но и на глаза Смолину старались не попадаться. Когда Смолин спустился в метро, они отправились следом, сели в один с ним вагон.
Невидящий взгляд Смолина возможно и скользнул пару раз по этим парням, прятавшим свои глаза за солнцезащитными очками, но он не увидел их. Перед его мысленным взором стояла очаровательная русоволосая девушка с чуть вздёрнутым симпатичным носиком, слегка обсыпанным веснушками…
Через час с небольшим, выскочив, наконец, из подземных лабиринтов, Смолин остановился в раздумье. Но почти тотчас же решительно направился к торговавшему цветами павильону. И спустя несколько минут вышел оттуда с роскошным, чем-то напоминавшим японскую икебану букетом.
Следовавшие за ним по пятам крепкие парни в солнцезащитных очках, казалось, потеряли теперь к Смолину всякий интерес, словно заранее знали, куда и к кому он направляется. Забегая чуточку вперёд нужно заметить, что когда Смолин вышел из дома Катерины, парней этих, если бы он стал их разыскивать, уже не было.
Впрочем, если быть точным, Смолин вышел из дома не один, а вместе с очаровательной Катериной, потратившей почти всю первую половину этого рабочего дня на ожидание дезовского сантехника: потёк кухонный кран. И хотя Смолин сразу же предложил свои услуги, вызов сантехника Катерина отменять не стала.
Сантехник, пожилой, умудрённый житейским опытом человек в куртке с засаленными рукавами, неисправность устранил скоро, в какие-то пять минут. Собирая инструменты в видавший виды чемоданчик, посматривал из-под седых косматых бровей на безмятежно улыбавшегося Смолина, сидевшего на подоконнике.
— Тут делов-то было – прокладку поменять, — он сурово-осуждающим взглядом полоснул Смолина. – Что ж ваш муж-то, — посмотрел на Катерину.
— Обленился совсем, — к удивлению Смолина заявила Катерина. – Дома палец о палец не ударит, сидит вот целыми днями на подоконнике и во двор смотрит, дружков своих высматривает, чтоб пиво идти трескать, — пытаясь казаться серьёзно раздосадованной, говорила Катерина. – Всё на мне дома, всё на мне.
— Да, мужики нонеча пошли, — посочувствовал сантехник.
— И не говорите, — тяжко вздохнула Катерина, безнадёжно махнув рукой.
Выпроводив сантехника, Катерина от души расхохоталась.
— Эк вы меня! — смеялся и Смолин.
— Обиделись?
— Ни за что, люблю людей с юмором! Вы настоящая артистка!
Потом, когда они уже покинули квартиру – Катерина спешила на работу, — Смолин спросил:
— А почему ты поверила мне насчёт Валерки? – они, после того, как Катерина «женила» его на себе, перешли на «ты».
— Не знаю, — честно призналась она. – Просто поверила и – всё.
— Это ты здорово сказала: поверила… А я эти дни голову ломал, какие доводы привести, чтобы убедить тебя, что Валерка к краже не имеет никакого отношения.
— Будем считать, что убедил.
— Будем считать, — охотно согласился Смолин.
Подошли к метро.
— Спускаемся? – спросил Смолин.
— Мне на автобус, я здесь неподалёку работаю… А как всё-таки ты намерен отыскать коллекцию деда? – Смолин пообещал ей это.
— Пока не знаю, пока плутаю в потёмках. Есть одна зацепка, впрочем, может мне только кажется, что это какая-то зацепка. Для начала мне нужно разыскать человека по имени Гурий Шмуц, а вот тогда…
— Гурия Львовича? – Катерина удивлённо вскинула брови.
— Ты его знаешь? – ещё более был удивлён Смолин.
— Не то, чтобы знаю… Он наш сосед по дачному посёлку. Кстати, это он рекомендовал твоего друга деду, как отличного автослесаря.
— Вот это поворот, — присвистнул Смолин. – А что ты об этом Гурии знаешь? Что он за человек?
— В общем-то, ничего. Видела несколько раз у деда – дед любил жить на даче летом. Мужчина видный такой, представительный.
— …хорошо одевается, в тёмных очка, — добавил Смолин.
— Да, а ты откуда знаешь?
— Это потом. А жену его ты видела?
— Нет. Дед говорил, что женщина очень красивая. Да, кстати вспомнила, жену этого Гурия хорошо знал твой Валерка. И это она, а не Гурий, порекомендовала Валерия моему деду. Да, именно так всё и было, точно.
— Ничего себе, — Смолин не переставал удивляться. — А Валерка что ж, был у вас на даче?
— Ну, там же «Победа» в гараже стояла, он её там и ремонтировал. И, кажется, даже жил несколько дней на даче – так увлёк его ремонт этой развалюхи. Обо всём забыл, как говорил дед.
— Да, на Валерку это похоже, натура увлекающаяся… А ещё что-нибудь знаешь?
Катерина задумалась.
— Нет, кажется, всё тебе рассказала… Ой, мой автобус! Побежала.
— Я позвоню, — крикнул ей в след Смолин; Катерина, полуобернувшись, кивнула головой и улыбнулась.
Проводив восхищённым взглядом точёную фигурку бегущей Катерины, дождавшись, пока автобус, тяжко вздохнув, отъехал от остановки, Смолин спустился в прохладный вестибюль метро, прошёл через турникет, приложив к валидатору проездной билет, вошёл в вагон прибывшего поезда и присел справа от входа на одиночное сидение.
Душа его ликовала. Ещё каких-то пару часов назад он и вообразить не мог, что отношения его с Катериной вдруг станут такими… такими… Он не мог подобрать походящего к случаю определения. Точнее, не решался, боялся сглазить. Пусть всё идёт своим чередом. Вдруг он принимает желаемое за действительное? Женщина может быть с мужчиной и нежна, и ласкова, и внимательна, уже покажется даже, что она вот-вот станет твоей, осталось сделать всего лишь последний шаг. И тут всё рассыпается, как карточный домик. Она с удивлением – наигранным, или настоящим — не важно, — заявляет, что всё обстоит совсем не так, как он подумал. Она ничего такого не имела в виду, что ему это только померещилось, а у неё ничего подобного и в мыслях не было. Ей просто было скучно, захотелось чуточку пофлиртовать – разве это возбраняется?
Да, сказал себе Смолин ещё раз, пусть всё идёт своим чередом. А там видно будет.
Итак, монета «Анна с цепью» принадлежала Эдуарду Васильевичу. Не то, чтобы Катерина сразу признала её, нет. Она справилась в каталоге, который вёл её дед, и только после этого подтвердила: монета его. Смолин, разумеется, отдал её ей. И видимо оба в этот момент подумали, а как же всё-таки она оказалась у Валерки? Исходя из того, что в разговоре с Лёвушкой Валерка сказал, что знает, кто похитил коллекцию, можно было предположить, что монету он забрал у похитителя. Но – как? Пришёл и взял? Так ему и позволили это сделать! Впрочем, ломать голову над этим было бесполезно. Объяснить, как это произошло, мог только тот, у кого Валерка забрал монету. Оставались сущие пустяки: выяснить имя этого человека.
Дорога домой показалась Смолину на редкость короткой. Вроде бы только что был в Отрадном, как уже поезд, вылетел из тоннеля, заставив Смолина сощуриться от неожиданно брызнувшего в глаза яркого света.
Выйдя из метро, он немного побродил по Измайловскому лесу, обдумывая свои дальнейшие действия.
Свернув с асфальтовой дорожки, где прогуливавшихся было, как на Тверской, он двинулся хорошо утоптанной тропинкой по направлению к Серебрянке, тихо несущей свои мутные воды к пруду, омывавшему Измайловский остров. Под ногами шуршали листья, своё отжившие. Но до речки Смолин не дошёл, устроился на поваленной то ли ураганным ветром, то ли старостью осине, задумался.
Вспоминая встречу с Катериной, подосадовал, как неосторожно пообещал он отыскать коллекцию её деда! И кто его за язык тянул? Впрочем, в ту минуту, глядя в прекрасные карие глаза Кати, он мог ещё и не то пообещать. Э-хе-хе… Ладно, подумал Смолин, вздохами да охами тут не поможешь. Надо как-то выходить из положения. Как говорится, мужик сказал – мужик сделал. Только вот – как?
Без ложной скромности он отметил, что за несколько проведённых в Москве дней, ему многое удалось узнать. Пусть в этом и не было его заслуг, но – удалось ведь! Случайно? Пусть так. Однако, как утверждают классики марксизма-ленинизма, случайной – это не познанная закономерность. Так что возможно в этих случайностях прячется какая-то закономерность, пока что скрытая от него.
Для начала нужно познакомиться с Гурием Шмуцем. Через Катерину. В Москве это сделать весьма затруднительно, а вот в дачном посёлке вполне возможно. Повод заглянуть к соседу всегда найдётся. Если, конечно, Шмуц живёт там не только в летние месяцы. Судя по описаниям Кати, у него там даже не дача, а хороший дом. Так что вполне вероятно семейство Шмуца предпочитает чистый воздух Подмосковья загазованному московскому. К тому же «бабье лето» на дворе.
Эту свою идею он сообщил Катерине вечером по телефону. Она была несколько удивлена его планом, но охотно согласилась постараться его реализовать.
— Только раньше субботы ничего не получится, у меня работы – вагон.
— Что ж, суббота, так суббота. А ты кем работаешь, если не секрет.
— Не секрет, экономистом.
— Старшим? – усмехнулся Смолин.
— А как ты догадался?
— Просто есть такой анекдот, с бородой, правда… Ты, наверно, знаешь…
— Ну, ну…
— Старый еврей стоит с внуком у памятника Карлу Марксу. Дедушка, а кто он был? – Как тебе сказать, Сёма… ну, экономистом… — Как дядя Яша? – Что ты Сёма, дядя Яша старший экономист!
Катерина от души посмеялась, анекдот этот она прежде не слышала. Рад был и Смолин, сумев повеселить девушку: по её уставшему голосу он чувствовал, что день у неё сегодня выдался не легкий. Они ещё долго болтали о том, о сём, пока телефон Катерины не запиликал, предупреждая, что ему срочно требуется подзарядка.
— Да, кстати, — напоследок сказала она. – На дачу можно отправиться и в пятницу вечером. Так, я думаю, даже лучше будет.
Смолин не возражал.
Выпив чаю, он позвонил Полине Егоровне, чуть попозже Лёвушке, намериваясь провести вечер с другом. Лёвушка с грустью сообщил, что завтра отбывает командировку. Недели на две-три. Может и больше, пока не ясно.
— Ты уже уедешь, когда я вернусь? – спросил не без грусти.
— Тоже пока не ясно. Посмотрим.
Проводы друга заняли весь вечер, Смолин помог ему собрать чемодан, после чего ребята выпили на посошок.
Позвонила Оля. Узнав о командировке Лёвушки, расстроилась, что впрочем, не помешало ей полюбопытствовать, что нового в их со Смолиным «деле», как она выразилась. Смолин предпочёл ничего пока не рассказывать ни ей, ни озабоченному предстоящей дальней дорогой Лёвушке.
— Но как только что-то узнаешь, ты мне расскажешь? – спросила Оля.
— Ну, о чём ты говоришь, это же наше общее дело! – засмеялся Смолин.
Рано утром он проводил друга на Ярославский вокзал, помог устроиться в купе, где кроме Лёвушки было ещё трое его коллег, и не уходил с перрона до тех пор, пока поезд не тронулся.
Вернувшись домой, почувствовал себя каким-то осиротевшим, что ли. Хорошо было сознавать, что Лёвушка всегда рядом, в каких-то пяти минут ходьбы, что ему всегда можно позвонить, обо всё потрепаться, а теперь…
Занять себя до пятницы было совершенно нечем. Смолин посвятил эти два с половиной дня прогулкам по Измайлову, по знакомым и любимым с детства местам. Слонялся по лесу, пройдя его насквозь вплоть до шоссе Энтузиастов. Не преминул заглянуть и к Алексею Фёдоровичу, как обещал. Но вот незадача, не застал его ни дома, ни на острове. Подумал, что старик торчит в магазине, подождал его в дворике дома, убил на это час, а его так и не встретил. Просидел и на скамейке на острове, но и там старик не объявился. Может, отбыл погостить к детям, подумал Смолин. Или, не дай Господь, конечно, попал в больницу. Всё-таки возраст. Так или иначе, решил, что сразу после выходных зайдёт к нему вновь. А если не застанет и тогда, справиться об Алёксее Фёдоровиче у соседей.
Все это время Смолина не выпускали из виду два крепких парня в солнцезащитных очках. Впрочем, очки они надевали не каждый раз, чтобы не примелькаться, разнообразили и одежду. Топали они за Смолиным то вместе, то порознь незамеченные им, хотя изредка и попадали под его невидящий взгляд. И лишь когда пятничным вечером Смолин стоял вместе с Катериной в тамбуре переполненной пригородной электрички, он задержал свой взгляд на этих парнях, показавшихся ему почему-то знакомыми. Где он мог их встречать? Нет, этого он припомнить не смог. Да и не старался особо. Ну, видел где-то, вероятно, в кассе за билетами. Да, кажется, там. И что?

Читайте также:  Средство для очищения линз очков

От станции до посёлка – километра полтора по пыльной ухабистой просёлочной дороге, однажды пересекшей неширокое шоссе, по обочинам которого белела хорошо утрамбованная щебёнка.
Здесь, в Подмосковье, осенние краски были гуще, ярче, чем в городе. Кусты бузины, росшие вдоль дороги, приковывали внимание сочными иссиня-чёрными плодами. Среди жёлтеющих острых листьев, то здесь, то там вспыхивали пунцовые гроздья рябин, к которым уже присматривалась местная пернатая братия.
Катерина предложила, что называется, взять быка за рога – сразу направиться к Шмуцу.
— С сумками? — они везли с собой запасы еды, намериваясь пробыть на даче до вечера воскресенья.
— Да, ты прав, — согласилась девушка, поправив за спиной объёмный рюкзачок; Смолин тащил пузатую спортивную сумку. – И потом там у них такой высоченный забор, что не увидишь, есть ли кто дома. У меня идея: с веранды моей дачи отлично видно этот дом. К тому же от деда остался хороший армейский бинокль. Идём скорее!
Шесть соток участка Мякишевых охранял невысокий редкозубый заборчик. Вдоль него торчали кусты смородины, перемешанные с зарослями малины, неподалёку стояли яблони и вишни, плоды с которых были уже убраны. В левом от калитки углу шли грядки, густо поросшие сорной травой, сквозь которую, правда, ещё можно было различить пожухлые листья клубники. А за грядками в самом конце участка стоял добротный сарай, который Катерина назвала гаражом.
Сама дача, состоявшая из двух этажей, была сложена из крупных брёвен, покоившихся на кирпичном фундаменте. Терраса, куда Катерина и Смолин ступили после ожесточённого сражения с преграждавшими им путь упрямым английским замком и проржавелым амбарным, производства отечественного, долго не позволявшие распахнуть двери, пахнула на них сладковато-кислым ароматом яблок, лежавших на полу. Пробравшись в комнату, они утолили жажду холодным зелёным чаем, приготовленным Катериной и, не теряя даром времени, отыскали старый бинокль и поднялись по крутой скрипучей лестнице на веранду. Катерина тотчас же устремила зоркие глаза бинокля в нужном направлении: дом Шмуца находился на той же улице, что и её дача, только в самом конце её и вскоре с разочарованием вынуждена была констатировать, что сие обиталище в данный момент пустует.
Глянул на хоромы Гурия Шмуца и Смолин, отметив высоченный, метра в два с половиной, если не все три кирпичный забор, за которым возможно было только разглядеть второй и третий этажи этого трёхэтажного, как говорила Катя, замка, накрытого треугольной черепичной крышей с телевизионной тарелкой.
— А если они вообще не приедут? – грустно спросила Катерина, когда Смолин оторвал взгляд от созерцания богатств Шмуца. – Что тогда делать станем?
— Не знаю, — пожал он плечами. – Будем надеется на лучшее.
— Ну а если нет? – не отставала Катерина.
— Давай не будем бежать впереди паровоза. Не объявятся, тогда и подумаем, как жить дальше.
Он присел рядом с Катериной на невысокий диванчик с полукруглой спинкой, всё ещё держа в руке бинокль. Помолчали в задумчивости.
— Надо дачу проветрить, — решила Катя. – А то воздух здесь какой-то затхлый, тяжёлый. Ты не находишь?
— Давай, — согласился Смолин. Настроение его немного подпортилось. Он почему-то рассчитывал, что познакомится с этим Шмуцем легко и быстро, нашёл и подходящий повод, чтобы Катерина заглянула к нему в дом. И вот всё рушилось. Хотя, впрочем, ещё не вечер.
Распахнув окна на втором этаже – здесь кроме веранды, было ещё две крохотные комнатки, где дышать было совершенно нечем, они спустились вниз, проделав ту же процедуру с комнатами первого этажа. Их было четыре. Окна на террасе открывать не стали, не зная, как свежий воздух может сказаться на сохранности яблок.
Когда всё было сделано и Смолин, проголодавшись, собрался предложить перекусить, у Катерины возникла новая идея, заставившая Смолина сдержано улыбнуться.
— Не смейся, пожалуйста, — упрекнула она его. – Это определённо хорошая идея.
— И не думал смеяться. Я весь в ушах, как говорят в Одессе. Подслушиваю вас внимательно.
— Вот и подслушивай. На нашей же улице, почти напротив дома Шмуца живут старики Пажитновы, дед Никита и бабка Алёна.
— Начало, как в сказке, — усмехнулся Смолин.
— Не перебивай, — строго предупредила Катерина, сделавшаяся очень серьёзной.
— Не знаю, правда, живы ли они ещё. Надеюсь всё-таки, что живы. Они тут в посёлке поселились с незапамятных времён, когда ещё и посёлка-то никакого не было. Так торчали три-четыре развалюхи. Это позже вырос посёлок, Пажитновы тоже отстроились, хозяйство завели, какое в те времена позволительно было. Это уж на моём веку было, козу они держали, моя бабка, помню, козье молоко у них покупала и меня поила. «Пользительное», говорила, лучше коровьего. Но не в этом дело. Так вот они знают обо всём и обо всех в посёлке, не понимаю, каким образом, они ведь никуда не выходят, но знают всё. Мне ещё дед говорил об этом. Я вот что подумала…
— Подходяще, — поняв её мысль, не дал ей досказать Смолин. – Тем более на безрыбье. Пошли!
— Поедим сначала, или…
— Или!
Было ещё не поздно, что-то около семи часов. Уходя, окна не стали запирать наглухо, только слегка прикрыли.
Мимо хором Шмуца проследовали, задрав головы: в реальности забор, сложенный из крупного белого кирпича казался ещё выше. Такой и прославленная Исинбаева не перемахнула бы, вздумай она попробовать.
На этом фоне домишко Пажитновых выглядел более чем скромно. Как и заросший травой участок соток в шесть.
Повернув деревянную задвижку, удерживающую калитку, Катерина и Смолин направились по узкой дорожке, выложенной по краям битым красным кирпичом, к крыльцу, возле которого на широкой скамейке со спинкой сидела дородная старуха, седые волосы которой были собраны на затылке в пучок, а напротив неё – смуглокожий мальчуган лет двенадцати-тринадцати, азартно игравшие в «подкидного дурака». Старушка, судя по всему, брала в игре верх. Бледные узкие губы её кривились в довольной улыбке.
— Энту берёшь? – она лихо швырнула на середину скамейки, где уже лежала горка старых замусоленных карт ещё одну.
— Беру, — угрюмо подтвердил мальчуган, принимая карту.
— И энту тоже берёшь – козырная! Так… И вот тебе и вся шпана вдогонку, — почти счастливая старуха выложила перед насупившимся пареньком три «шестёрки» — «шпану».
— Ну, тебя, бабка Алёна! — раздосадованный проигрышем паренёк в сердцах бросил находившиеся в руках карты. – У тебя будто чёрт за спиной сидит и подсказывает! Не хочу более с тобой играть! – он вскочил на ноги и, мельком взглянув на подошедших Катерину и Смолина, прошмыгнул к калитке и – был таков.
— Здравствуй, баба Алёна! – Катерина подошла к старушке, складывающей разбросанные карты, наклонилась и поцеловала в бледную морщинистую щёку.
— Явилась, — старушка васильковым, чуточку слезящимся глазом с красными прожилками оглядела девушку, потом пришедшего с ней молодого человека. – Энто мужик твой, что ли?
— Это… нет, просто знакомый, — слегка замешкавшись, проговорила Катерина.
— Ну-ну, — старушка ещё раз посмотрела на улыбнувшегося Смолина, усмехнулась, затем перевела лукавый взгляд на смутившуюся почему-то Катерину. – Ничё, ладный у тебя… знакомый, как мой Никита Кузьмич в молодые лета… Ну, чего пожаловала?
— Просто проведать. Приехали вот, дай, думаю, загляну…
— Ну-ну, — опять усмехнулась старушка. – Что ж, пошли в избу коли так, — она собрала, наконец, в колоду рассыпанные карты, убрала их в карман широкого из тёмной плотной материи платья, поверх которого была надета безрукавка, подбитая собачим мехом, кряхтя, поднялась и, припадая на правую ногу, пошагал к крыльцу.
Вошли в небольшую кухоньку, расселись за столиком, покрытым вылинявший клеёнкой. И тут, словно из-под земли вынырнул мальчуган, с которым бабка Алёна только что сражалась в карты.
— Чего прибёг-то? Играть мне более с тобой некогда, гости у меня, разве не видишь?
— Вижу, — улыбнулся паренёк.
— Ну, коли видишь – маршируй отседа.
— Это чей же будет? – спросила Катерина.
— Востриковых. Натальи и Лександра, — пояснила старушка. – Петькой кличут.
— Петька, — подтвердил слова бабки Алёны паренёк, протягивая руку с обгрызенными ногтями Катерине. Потом мальчишка поручкался и со Смолиным.
Бабка Алёна сходила в сени, вынесла крынку молока, из шкафчика с посудой достала пузатые глиняные чашки.
— Ну, чего стоишь-то, — строго глянула на Петьку, — Пришёл – садись.
— Не, я пешком постою.
Бабка разлила по чашкам молоко.
— Тебе налить что ли? – опять посмотрела на мальчишку.
— Боюся я, — посерьёзнел Петька. — Я падальных яблоков натрескался, уже три раза пронесло, — сообщил.
— Ну и чего? Пей, давай, — старушка плеснула ему молока, подвинула чашку к краю стола.
Петька с некоторой опаской взял чашку, осторожно поднёс ко рту, сделал небольшой глоток, подождал немного, а затем залпом выдул всё до капли. По-взрослому крякнул, словно не молоко пил, а вино крепкое, вытер рукавом несвежей рубашки, образовавшиеся над верхней губой молочные усы, и поставил чашку на стол.
— Спасибочки.
Катерина и Смолин пили не торопясь, молоко было не привычное для них, густое, сладимое.
— А мы вот тебе, баба Алён, ничего и не привезли, не сообразила я как-то, ты уж не обижайся, — с досадой сказала Катерина. – Всё не то в голове было, всё… Извини.
— А что мне надо-то? – отмахалась старушка. – Ничё! Всё у нас есть.
— Как дед Никита, здоров?
— Всё животом хворает, что-то внутрях у его прохудилось. В больницу бы надоть, там его просветють прибором таким, тада и узнаем, что с им да как. Энто нам фельдшерица прояснила про прибор-то… Ну а он ни в какую. Само пройдёт, талдычит, дайте только спокою. Упрямый.
Лёгкая улыбка, блуждавшая по узкому, смуглому лицу Петьки вдруг исчезла в миг, он как-то весь сразу подобрался, насторожился, будто учуял чего-то и вдруг пулей вылетел из кухни, успев на ходу крикнуть отчаянно:
— Всё, пропал!
— Опять обдристался, лихоманка его забери! Неслух страшенный. Мать галдит, что надоть есть яблоки с веточки, а он падаль подбирает. А тут и курить вздумал, паршивец. Анадысь мать взошла на чердак, а там куревой пахнет, она щас ремнём… А вы кушайте, кушайте молочко-то, такого в городе не спробуете.
— Вот потому-то и не спешим, — усмехнулся Смолин. – А то с непривычки случится с нами, что с Петькой.
— Ну, гляди, гляди, — засмеялась и старушка.
— А козу уже не держите, баба Алён?
— Не, всю живность мы поизводили, не углядеть нам уже за ей. А молоко вот Петька приносит, у их коровка имеется.
Послышались шаркающие шаги, и через минуту в дверях появился худой, как скелет старик с венчиком седых волос вкруг большой лысины с болезненно-жёлтым цветом лица, дед Никита. Одет он был в холщовую светлую рубаху, заправленную в тёплые ватные штаны, на ногах — валенки с отрезанными голенищами.
Не ожидая увидеть чужих людей, он остановился, опершись обеими руками на палку. Прищурив подслеповатые глаза, пристально оглядел из-под косматых седых бровей сначала Катерину потом Смолина, и как-то беспомощно сказал слабым голосом:
— Не угадаю, кто энто?
— Чего гадать-то? – проворчала старушка. – Энто Мякишевых Катька, а с ей – она скривила в лёгкой усмешке тонкие губы, — знакомый ейный.
— А ну-ну, — закивал маленькой головкой старик, кажется даже так и не понявший, кто же всё-таки эти молодые люди.
— Что стоишь-то как гриб, садись, — сказала бабка Алёна. – Молочка дать?
— Не, я пойду, прилягу, — старик, сморщившись, погладил рукой впалый живот.
— Маешься всё, – недовольно сказала старуха. – Ить говорят добрые люди, в больницу идти надоть. Слышь, что ли? – чуть повысила голос.
— Ладно, ладно, — примирительно проговорил старик, — схожу… потом… Лягу пойду пока.
— А зачем вставал-то?
Старик ничего не ответил. Он как-то неловко стал поворачиваться одним туловищем, а ноги при этом по-прежнему оставались на месте. Колени его подломились от такого виража, он пошатнулся, вскинул руки, пытаясь удержать равновесие, палка с грохотом упала на пол и, если бы не Смолин, стремительно подскочивший к деду, тот грохнулся бы так, что костей не собрать было.
— Голова что-то закружилась, — словно оправдываясь, проговорил старик, весь как-то сразу обмякший в надёжных объятиях молодого человека.
— Я уложу его, — сказал Смолин и, поддерживая деда Никиту за плечи, повёл его в избу.
В большой с невысоким потолком комнате справа от входа у окна, задёрнутого пёстрыми занавесками, стояла узкая, словно пляжный топчан кровать со смятой подушкой без наволочки, с откинутым к стене, на которой висел коврик с медвежатами, резвящимися у поваленного дерева, одеялом. Несмотря на то, что форточка была чуть приоткрыта, воздух в комнате был тяжёлый, удушливый. Уложив слегка постанывавшего деда на кровать, сняв с него валенки, Смолин пошире распахнул форточку, пытаясь разбавить застоявшийся спёртый воздух помещения чуточку горчившими запахами осени.
Старик откинул на подушку свою маленькую головку, прикрыл глаза и часто задышал, словно бегун после финиша. Смолин присел рядом на круглую табуретку, хлипкую на вид, но безропотно выдержавший немалый вес его. Оглядел комнату.
В небольшом закутке за печкой стояла высокая кровать с металлическими, тускло поблёскивающими ножками с множеством подушек и подушечек. Далее – если смотреть по часовой стрелке, — помещался огромный кованый жестью сундук. Примерно такой же сундук был и у его деда с бабкой, когда он, мальцом ещё, приезжал к ним в деревеньку, что находилась в Тамбовской области погостить на каникулах. Помнится, когда он не хотел ложиться спать, бабка Вера говорила, что в сундуке этом живёт домовой и что он непременно утащит Женю к себе, если он не будет слушаться.
— И задохнёсся там, — пугала его бабка Вера. А потом тушила свет. В избе становилось до жути тихо. И страшно. В сенях за стенкой похрапывал дед Егор, но маленькому Жене казалось, что это не дед храпит, а домовой сердится, что он не слушается бабку. Постепенно привыкая к темноте, он напряжённо вглядывался в сундук и ему мерещилось, что крышка его начинает потихоньку подниматься… Тогда он быстро раздевался, нырял в постель и, накрывшись с головой, пытался скорее заснуть.
Да, было такое в далёком уже детстве…
Правее сундука находился комод, на котором, тесно прижавшись, друг к другу стояли фарфоровые статуэтки. На стене над комодом висели фотографии.
В углу на табуретке примостился старенький «Рекорд» с непривычно-маленьким экраном, чуть больше ладони взрослого мужчины. Над телевизором – иконы. На тумбочке в изголовье кровати старика, стояло множество пузырьков, баночек, лежали коробочки с таблетками: наполовину опорожнённый стакан с водой был укрыт маленьким с трещинкой посередине блюдечком.
Дыхание деда Никиты постепенно нормализовалось, но костлявая сухонькая рука его с пигментными пятнышками слегка поглаживала впалый живот, словно эти неторопливые движения помогали хоть немного унять боль «внутрях».
Наконец он приоткрыл глаза, уставшим, измученным взглядом глубоко запавших тёмных глаза посмотрел из-под седых кустистых бровей на Смолина. Нахмурил лоб, словно пытался припомнить, кто этот молодой человек, видимо, вспомнил, морщины на лбу его разгладились и он, вобрав в себя побольше воздуха, спросил-выдохнул:
— Как звать-то тебя?
— Женя. Очень болит?
— Терпимо.
— Может, таблетку? – Смолин окинул взглядом тумбочку с лекарствами. – Вот баралгин есть… Как?
— Ну, дай, что ли, — подумав немного, ответил старик.
Смолин достал таблетку, большую, белую с чёрточкой посередине.
— Половинку или всю?
— Давай всю, чего уж.
Старик, сделав усилие, поднялся на локте, но опора эта была столь слаба, что Смолин вынужден был поддержать старика за плечо. Трясущейся рукой дед Никита сунул таблетку в заросший серебристыми волосками рот, сделал небольшой глоток воды, поданной Смолиным. С первого раза проглотить таблетку не удалось, глотнул ещё, запрокинув подальше голову – большой кадык его заходил вверх-вниз.
— Прошла, проклятая, — с явным облегчением сказал старик и в изнеможении опустил голову на подушку. И опять часто задышал, закрыв глаза.
Было тихо, только из кухни слышался неясный разговор бабки Алёны и Катерины. Подождав несколько минут, Смолин осторожно встал и, решив, что старик уснул, собрался уйти. Но тот окликнул его.
— Что ты?
— Пойду, чтоб не мешать. Вы спите.
— Я уж забыл, когда и спал-то толком. Посиди, если не брезгуешь старика. Тяжко всё одному-то лежать, думы думать разные. Посиди.
— О чём думы-то? – поинтересовался Смолин, присаживаясь на прежнее место.
Помолчав немного, старик сказал-выдохнул:
— Помирать мне скоро, вот и все думы мои нонеча…
— Хуже стало? – обеспокоился Смолин, привстав с табуретки. — Может скорую вызвать?
— Какая тут скорая! — слабо улыбнувшись, ответил дед. – Девятый десяток доживаю, о чём же и думать-то как не о ей, костлявой…
— Да причём тут… Как вы себя чувствуете-то сейчас?
— Как и давеча. Да и вообще…
Старик стал что-то невнятно бормотать себе под нос, Смолин почти ничего разобрать не мог. Только время от времени поддакивал, как бы тоже принимая участие в разговоре. И рад был, что старику хуже не сделалось. А то сейчас хлопот бы полон рот был.
Старик вдруг замолчал и уставился выжидательно на задумавшегося Смолина.
— Что? – спросил тот.
— Дед-то у тебя воевал, али нет, интересуюсь?
— Оба деда воевали, один погиб. И ещё двое его братьев погибли, мои двоюродные деды.
— Значит, тоже хлебнули, да…
Старик опять забормотал что-то невнятно, а потом, словно спохватившись, попросил Смолина подбить подушку повыше и теперь полусидя речь его стала яснее. Говорил о войне.
— Энто уже в Германьи было… Отбили мы у их один городок. Название ему счас не спомню, а и спомнил бы – не сказал: они у их такие, что во рту не помещаются… Ну, входим мы в дом на постой, значит. Дом большой, в два этажа, кирпичный. А населения-то в ём – бабка да внучка. Старуха, помню, испужалась шибко, думала, мы над внучкой чего учинить хочем нехорошее… Были ж такие случаи, сколько хошь… Ну и кричит с перепугу: Гитлер капут, Гитлер капут!
Дед помолчал немного, перевел дух, собрался силами и продолжил.
— Ну, старшина-то наш Безбородов объяснил ей: не ори, мол, дура глупая, мы пол-Европы прошли не затем, чтоб с тобой, старой, воевать да с внучкой твоей…
— Он что, по-немецки знал? – спросил Смолин.
— Зачем?
— А как же старуха поняла его?
— Нашего старшину попробуй, не пойми!
Смолин засмеялся.
— Да-а… Ну, завалились мы спать. Перины у их толстые, мягкие. Враз все позасыпали. Окромя часовых: тут строго, война ить. Да и Безбородова боялись. Увидит, что заснул на посту… Не приведи, Господи!
Ночью мне по малой нужде схотелось… Выхожу это я значит из дому и смотрю, куда б пристроиться-то? А на стречу – Сёмка Глухов из моего взвода солдат. Глаза шальные, идет, шатается. Либо ты выпил? — спрашиваю. Тада иди спать от греха. Не ровён час старшине на глаза попадёсся… А он, грит, тут и без выпивки ум отшибёт! У их, грит, немцев-то, уборная не на дворе, как у нас, а в… дому! Ведёт он меня, показывает. И – вправду! Ну, комната размером с нашу кухню почти что, светлая, все белое кругом, как в госпитале. А посередке – нужник, тоже белый, да с золотой ручкой на боку! На ручку энту нажмёшь – вода текёт. Потекёт, потекёт – станет, порция, стало быть, вышла вся. Смотрим мы с Сёмкой на такое диво дивное, и слов у нас нету. Сёмка хоть нужду и имел, но спужался: не могу, грит, красоту такую поганить. На двор побёг. А я ничё, спробывал. И на ручку опосля нажал. А на утро уже всем взводом пошли. Когда ишо доведётся-то, подумали… Подай напиться, — попросил дед.
Смолин взял с тумбочки стакан. Воды в нём оказалось на самом донышке.
— Хватит или принести?
— Хватит.
Дед сделал пару глотков, вернул Смолину стакан. Тот поставил его на тумбочку, прикрыв блюдечком, а дед тем временем продолжил свои воспоминания.
— Из городка того мы рано утром ушли. Идём по улицам, смотрим, немцы по своим палисадникам кто кустики подрезает, кто деревья вскапывает. А рядышком – палка с белой тряпочкой воткнута… Война, войной, а об хозяйстве своём не забывали…
Дед помолчал.
— Много в войну повидать довелось, одних городов да деревень – и не счесть! А опосля войны разов пять всего и уезжал с деревни. Тада с энтим строго было, пачпортов не давали… Другой раз лежу без сна, думаю: поглядеть бы перед смертью ишо раз те места, где воевал… Очень уж охота. Поди и не узнал бы ничё, — дед тяжело вздохнул и снова стал поглаживать впалый живот сухонькой ручкой. – Вот и все думы мои теперича…
Заскрипев половицами, вошла бабка. Встала в дверях. За её спиной Катерина вытянула шейку, переводя взгляд карих глаз своих со Смолина на деда Никиту. Как бы вопрошая, что тут у вас?
— Беседоваете? – спросила бабка Алёна, опершись рукой о дверной косяк. – А у меня чай поспел. Будете что ли?
— Не, я только воды напилси. А ты иди, Женька, чай у нас скусный, вода-то колодезная.
— А не скучно будет одному-то, дедушка? – подала голос Катерина. – Может телевизор включить? – заметив маленький «Рекорд», предложила девушка. – Он работает?
— Работать-то работает, только что в ём смотреть-то?
— Кино
— Да нешто энто кино теперя? Пальба одна да девки голые. Вот раньше кино было. До войны ишо, помню, «Чапаева» к нам привозили… Я его сорок три с половиной раза глядел!
— Почему с половиной-то? – спросил Смолин.
— Да как-то раз живот обосрался, еле-еле с клуба выскочить успел, аккурат полфильмы и не доглядел!
Смолин засмеялся, улыбнулись и уставшие глаза деда.
— Похабник, — не зло упрекнула его старуха.
Смолин пожелал старику спокойной ночи и вышел на кухню вслед за бабкой Алёной и Катей. На кухне под потолком, обклеенной пожелтевшей от времени плотной бумагой, тускло светила лампочка, изредка подмигивая, словно предупреждала, что силы её на исходе. Ночь плотно прильнула к окнам.
На столе, покрытом выцветшей клеёнкой стояли чашки в синих цветочках, фарфоровая ваза на длинной ножке белая, с красной каёмкой. В вазе было густое, напоминавшее джем вишнёвое варенье. На небольшой плите с двумя конфорками попыхивал зелёного цвета чайник, из носика которого уже начинал подниматься лёгкий парок. И только он собрался засвистеть, оповещая, что дело своё сделал, как бабка Алёна крутанула рычажок, и свист захлебнулся.
Чай по чашкам разливала Катя, бабке было не под силу поднять полный чайник. А вот заварным чайничком распоряжалась уже бабка самостоятельно. Смолину – покрепче, Кате – не очень. Себе в чашку бабка налила, кажется, вообще одной только заварки.
— Ну, — спросила она, громко отхлебнув глоток обжигающей жидкости, — сагитировал деда в больницу?
— Нет, не желает он, — вздохнул Смолин, — никак не хочет. А вы тут, о чём говорили? – он посмотрел на Катю, спрашивая взглядом, удалось ли ей что-либо узнать о Шмуце. Катя состроила в ответ какую-то гримасу, смысл которой он не понял.
— О чём говорили-то? – переспросила бабка Алёна. — А и вправду, о чём? – и тоже посмотрела на Катерину.
— О Востриковых, — подсказала та. – Я спросила, почему это внук у них такой смуглый, словно не русский. В проезжего молодца, что ли?
— А в бабку, бабка-то у их азиятских кровей была, Гуля-то… Егор Семёныч, дед Натальи, с армии её привёз. Служил там где-то у их и привёз. Гуля-то девка красивая была брови сросшиеся, чёрные и вся в косичках мелких. Сирота. Егор как снег на голову с ей в деревню-то явилси. Никаких известиев-то вперёд не слал, что не один-то вертается. Сурпрыз сделал. А родитель-то его, Семён Капитоныч, царствие ему небесное, уже и невесту сыну просватал, а Егор поперёк, значит, родительской воли пошёл…
Семён-то мушшына крутой был, своенравный, чуть, что не по его – не приведи, Господи! А тут вона что! Но и Егор в него пошёл, ежели что в ум заберёт… Подавай ему азиятку – и всё тут! Марья-то, ну та девка, что отец просватал, убегла от стыда. Пришлось Семёну смириться, деваться-то куда, азиятка-то тяжёлая уже была. Смирился, да, но под одной крышей с имя жить не схотел. Сами, мол, избу себе ставьте, а о моей – забудьте думать. Семён так и не простил сыну, что тот, значит, из воли его вышел. Так и помер не простивши…
Бабка сделала ещё глоток, помолчала.
— Сперва-то Гулю энту в личность никто не знал. Она всё больше в избе сидела, дитё нянчила. А потом ничё, обвыклась всё у их с Егором ладно было, всё хорошо. Тихая была, послушная.
— Имя-то у неё – птичье какое-то: Гуля, — усмехнулась Катерина.
— Так все звали, — пожала круглыми плечами бабка.
— Свадьбу-то хорошую сыграли?
— Да какие тада свадьбы-то были! Все изорватые ходили, одежки-то справной почитай ни у кого и не было. Одевали их всем миром, да и на стол снесли, у кого что было. Вот те и вся свадьба. Энто теперь гульба, а тада – нет. А жили они хорошо, да, хорошо… Сын-то у их, Василий, в отца пошёл, а вот внучек – в бабку, значит, в Гулю-то. Отсюда и чернявый такой, на азията смахивает. Так-то.
— А Шмуцы-то как разрослись, — Катерина наконец-то повернула разговор в нужное русло. Как она позже объяснила Смолину, расспрашивать сразу о Гурии Львовиче посчитала опрометчивым шагом. Посёлок маленький, прознает Шмуц, что им почему-то интересуется незнакомый человек (Смолин) – зачем это? – Помнится, продолжала Катерина – домик-то у них был крохотный, а нынче – дворец до небес. И участок… Вроде бы прежде у них те же шесть соток было, или ошибаюсь?
— Так они ж у Глотовых да Андрюхиных участки откупили! Глотовым не по карману стало дачу содержать Григория Иваныча-то со всех постов, говорят, погнали на пенсию. А у Андрюхиных беда стряслась, Тонька с дочкой под электричку угодили, а Сашка через горе-то это спился совсем. Гурий и подсуетился, скупил всё задарма почитай. Сашка-то из запоя очередного выйдя шум было поднял, а куда деваться-то, када все бумажки сам подписывал. Да и куда ж он супротив Гурия-то? Хитрые черти, что этот Лёва был со слащавой улыбкой, что Гурий… В их жопу пальца не сунь, а в чужую рукой влезут!
— Сейчас, бабуль, время такое, без хитрости не проживешь, — грустно заметила Катерина.
— Ну-ну…
— А Гурий часто бывает в своих хоромах? – поинтересовался Смолин.
— По-разному. Бывает, живут тута подолгу, а иной раз наездами на день-два. По-разному.
— Что-то сегодня их не видать, — сказала Катерина. – Мимо шли – никого у них нет вроде бы.
— А на что они тебе? Либо дело какое?
— Какое дело, что ты, баба Алён. Просто так, — как можно равнодушнее произнесла Катерина.
…Когда немногим позже Катя и Смолин покинули стариков Пажитновых, пообещав заглянуть завтра ещё раз, Катя вдруг засмеялась, припомнив, как Роза Семёновна Шмуц, мать Гурия, говорила про своего мужа, что, мол, Лев Ефимович «герой райисполкома»
— Представляешь, так и заявляла на полном серьёзе, гордилась. Мне это дед рассказывал.
— Должно быть много нагеройствовал, ещё и внукам останется.
— А то! Он что-то там по строительству возглавлял, не то управление какое-то, не то отдел – не знаю я, как это там у них называется.
— Да, этот Давид-строитель не хило отстроился, судя по этому домине. А сынок его тоже за какую-нибудь должность зацепился хлебную?
— Чего не знаю, того не знаю. Надо будет у бабки Алёны спросить. Она наверняка знает.
— Не нужно. До его работы нам дела нет.
Короткая улочка, освещённая тусклыми фонарями, под опрокинутыми чашками которых роилась мошкара, кончилась. Пришли на дачу Катерины. Прежде чем включить свет, позакрывали окна. Покончив с этим, вышли на веранду, а там и свет не нужно было включать. Расположившаяся на макушках высоченных сосен полная белая луна, осветила полверанды бледно-голубым светом.
Закрывая окна, Катерина со Смолины весело переговаривались. А когда, покончив с этим, сошлись на веранде, вдруг как-то неловко почувствовали себя, непринуждённый разговор их оборвался. Они стояли друг перед другом облитые голубовато-бледным лунным светом так близко, что слышали дыхание друг друга. Смолин нашёл её холодные руки, взял в свои тёплые. Осторожно поднёс их к губам, поцеловал одну, затем другую. Катерина стояла покорная, тихая. Смолин отпустил её руки, обнял девушку за плечи и почувствовал, как по её телу пробежала лёгкая едва ощутимая дрожь.
Он попытался прижать её к себе, но Катя вдруг вскинула руки, упёрлась ладошками в его широкую грудь, как бы пытаясь отстраниться. Но невеликие силы её почти тотчас же иссякли, наряжённые руки обмякли, она перестала сопротивляться, словно смирилась с неизбежным. Приподнявшись на мысочках, она прильнула горячей щекой к колючей щеке Смолина и прошептала ему на ухо:
— Только, пожалуйста, будь со мною нежнее…

15. Дачный посёлок (Продолжение)

— Вставай, соня, вставай сейчас же! – Катя тормошила укрывшегося с головой Смолина. – И как можно так спать, ведь дышать же нечем! Эй, ты живой там?
Смолин пробурчал что-то нечленораздельное, но подниматься, как того требовала Катя, не собирался. Как и вылезать из-под одеяла.
Ночью они, насытившись друг другом, долго не спали, разговаривали. Говорили почему-то шёпотом, словно их мог кто-то услышать, а они этого очень не хотели. Окончательно сон сморил обоих уже с рассветом.
И потому Смолину очень хотелось поспать, ну хоть часок ещё. И засыпая, он подумал, отчего это Катя так рано вспорхнула, неужели ей не хотелось спа…
Нет, он не уснул, не успел, а если и уснул, то на какую-нибудь минуту-другую. Его вновь стали тормошить, даже активнее, чем в первый раз.
— Вставайте, граф, вас ждут великие дела! Шмуцы приехал, и я собираюсь к ним! Вставай же!
После этих слов сон пропал окончательно. Смолин откинул одеяло, явив миру взлохмаченную голову, заспанное лицо, с которого уже постепенно стал сходить колоритный южный загар. Но лежал ещё с закрытыми глазами. В комнате почему-то было тихо. Наверно, подумал он, Катя устроилась где-то поблизости и наблюдает его пробуждение. Он вздохнул и открыл глаза. И удивился: в комнате он был один. Он сел на постели, пошарив ногами по полу, отыскал старые растоптанные тапочки, сладко потянулся, встал, натянул штаны, надел рубашку.
— Ну, ты там опять заснул что ли? – услышал.
— Уже встал, — прохрипел он и откашлялся.
Катерина влетела в комнату причёсанная, пахнущая яблоками. В джинсах и свитере.
— Точно, что он приехал? – спросил Смолин, любуясь хорошенькой девушкой.
— Видела в бинокль. Шмуц и его… как это? Шмуциха, что ли? — обоих видела! – она ловила на себе восхищённые взгляды Смолина и счастливо улыбалась.
Смолин обнял её, поцеловал в розовую щёчку.
— Тебе не мешало бы побриться, а то ты меня всю расцарапаешь.
— Забыл бритву захватить, потерпи пару дней.
— Ладно, потерплю, – согласилась Катя. – Завтрак на веранде, а я пошла выполнять задание.
— А не рано ли? Вообще, сколько времени?
— Одиннадцатый час. А вдруг они уйдут куда-нибудь или уедут? Пожелай мне ни пуха, ни пера.
— Желаю.
— К чёрту.
— Ты всё запомнила?
— Всё, — крикнула она уже в дверях.
Вскоре скрипнула калитка, и всё стихло.
Смолин взял полотенце, мыло, пасту, зубную щётку и вышел на улицу. Небо было ясное, плывшие по нему островки белёсых облачков не грозили непогодой, дождями. Но немного свежо было.
Раздобыв большое эмалированное ведро, Смолин отправился к колодцу. Когда поднимал ведро, валик так жутко скрипел, что окрестные собаки дружно залаяли. А соседка, румяная особа лет шестидесяти, с которой Мякишевы делили право на этот колодец, выглянула из окошка и, приставив руку козырьком, пристально вглядывалась в крепкого молодого мужчину, нарушившего утреннюю тишину посёлка.
Смолин поздоровался, ему в ответ кивнули. Он перелил воду в эмалированное ведро и бодро зашагал к медному рукомойнику, прибитому к неохватной старой сосне стоявшей в аккурат посередине участка. Заправил его до краёв, слегка расплескав воду себе на ноги. Ведро с остатками воды отнёс на терраску. И вновь вышел к рукомойнику, возле которого уже стоял, улыбаясь, вчерашний знакомец его, смуглокожий Петька, одетый в шорты и голубенькую маечку с короткими рукавами. В руках он держал удочку и небольшое ведёрко для будущего улова.
Поздоровались за руку.
— Какими судьбами? – Смолин разложил на деревянной полочке, укреплённой чуть выше рукомойника мыло, зубную пасту, взял щёточку.
— Рыбалить шёл, тебя увидел, дай, думаю, зайду… Никак зубы чистить собрался? – с некоторым удивлением спросил мальчуган, шмыгнув носом.
— Угадал, — Смолин выдавил бело-зелёную ленту пасты на щётку, отложил тюбик. – А ты что, не чистишь?
— Не-а.
— Это почему же?
— А чё их чистить-то, всё одно упадут. Как у деда Никиты.
— Тебе ещё до его лет…
Вычистив зубы и умывшись, Смолин снял рубашку и приказал мальчишке слить ему воду на спину. Ледяная вода ожгла, Смолин крякнул от удовольствия и стал яростно растираться вафельным полотенцем, весело переговариваясь с Петькой. За этим занятием и застала их неожиданно скоро вернувшаяся Катерина. Едва взглянув в её разочарованное лицо, Смолин понял, что их план провалился. Но при мальчишке говорить о подробностях не стали.
— На рыбалку собрался? – спросила Катя паренька, присев на скамеечку, врытую неподалёку от рукомойника.
— Собрался.
— Хорошего тебе улова, — пожелала Катерина, но Петька всё стоял, и уходить не собирался почему-то.
Смолин тем временем надел рубашку, причесал чуть мокрые волосы. Тело его огнём горело, кровь быстрее бежала по венам. И очень захотелось есть.
— Хочешь жвачку? – спросила паренька Катерина. Она достала из кармана цветастую пачку, извлекла из неё ловкими пальчиками пластинку, протянула Петьке.
— Давай две, а то всю жизнь один буду.
Когда, наконец, назойливого мальчугана удалось выпроводить, Смолин и Катя поднялись на веранду и сели завтракать. Поев, устроились на небольшом скрипучем диванчике, впрочем, довольно удобном. И Катя объяснила, почему план не сработал.
А план был таков. Якобы знакомый Кати нуждался в хорошем автослесаре, ну в таком, какого в своё время порекомендовали они её деду. Валерия, кажется. Дёд где-то записал телефон его, но Катя отыскать его не смогла. Видимо потерялся. Не мог бы господин Шмуц дать ей этот телефон? Он даёт телефон Валеры (вряд ли он знал о его смерти), знакомый Кати, Смолин, разумеется, приходит благодарить за прекрасного мастера и знакомится с Гурием Львовичем…
План этот был не без изъянов, но ничего другого Смолину придумать не удалось. А не сработал он вот по каким причинам.
Катерину впустили в святая святых не сразу, через видеофон долго рассматривали её, расспрашивали, кто она и зачем? И лишь после этого могучая железная калитка медленно отворилась, впуская нежданную гостью.
Хозяин поместья, тот самый Гурий Львович одетый в фирменный спортивный костюм белого цвета и белые же с красными полосками кроссовки, отнёсся к пришедшей насторожено, словно визит этой стройной миленькой девушки представлял для него какую-то угрозу. Он почему-то растерялся, не мог никак вспомнить, кто такой Валера Молчанов, пока на помощь ему из недр роскошного дома не пришла облачённая в расшитое золотом небесно-голубое кимоно шикарная блондинка, пусть и крашенная, как сразу определила, восхитившись красотой женщины, Катерина. Женщина с обворожительной улыбкой поздоровалась с гостьей и, быстро уяснив суть дела, уточнила, что это не они с Гурием Львовичем порекомендовали её деду Валерия, а её дед – им. Они же и знать не знают этого Валерия, ни где живёт он, ни номер его телефона.
Не ожидавшая такого поворота в разговоре Катерина попыталась возразить, но – тщетно.
— Милочка, поверьте, всё именно так и было, как я вам сказала. Просто ваш дедушка запамятовал в силу возраста, наверно, — очаровательная улыбка не сходила с красивого, ухоженного лица блондинки. – Так что, к сожалению, ничем вашему знакомому мы помочь не можем. Извините…
— Может, и впрямь ты что-то перепутала? – выслушав Катерину, предположил Смолин.
— Ничего я не путала, — слегка обиделась та, — я ещё пока в своём уме. И дед мой в маразм не впадал. И вообще, как дед мог познакомиться с твоим Валерой?
— Ну, мало ли…
— Нет, не мало ли, я точно помню, как дед говорил, кто его познакомил с Валерой! Врут эти Шмуцы, нахально врут!
— А зачем им врать?
— Вот именно, зачем?
Помолчали.
— А эта женщина, ну жена Гурия, действительно красива, прав был мой дед, — с лёгкой завистью в голосе произнесла Катерина, уже другим тоном, более спокойным. – Редкая красота, я такой и не встречала… Да, ты знаешь, я этого Гурия первый раз видела без очков… В очках-то он солидным таким казался, респектабельным. А без очков… Глазки маленькие, бегающие, взгляд настороженный, словно опасается чего-то. И очень неприятный… Интересно, почему он испугался, увидев меня? Клянусь, он очень испугался, я это почувствовала! Веришь?
— Верю, — улыбнулся Смолин. – Как же я могу тебе не верить?
— Зря ты смеёшься.
— Я не смеюсь, я плачу. Вот как теперь познакомиться с этим Гурием, а?
— Придумай что-нибудь ещё.
— Легко сказать… Ладно, буду думать. А пока знаешь, что я придумал? – по-заговорщицки тихо проговорил Смолин, придвинувшись ближе к девушке, вопросительно на него смотревшей. Он обнял её, прикоснулся губами к её розовому под нежным солнечным лучиком ушку и тихонечко укусил мочку.
— Ты полагаешь, что это помогает тебе думать? – улыбнулась Катерина, таявшая в сильных объятиях Смолина
— К чёрту все думы, к чёрту всё, когда ты рядом… Всё потом, потом…
— И всё-таки ты что-нибудь придумаешь? – лениво-блаженным голосом опять спросила Катерина.
Между первым и повторным её вопросами прошёл примерно час.
— Обязательно, — стараясь казаться серьёзным, ответил Смолин. – Вот сейчас отдохну немного и объясню тебе свой новый план.
— Фу, какой ты, — в притворной обиде надула губки девушка.
— Какой? – Смолин, опершись на локти, навис над девушкой. – Какой, а?
… Когда они, наконец, оголодали и, натянув кое-какую одежонку, спустились вниз к сумкам с провизией, на терраске, заваленной яблоками, неожиданно возник смуглоликий Петька. Катерина, чьё одеяние в виде рубашки, едва доходившей ей до бёдер, вскрикнула и юркнула в соседнюю комнату.
— Гы, гы, — засмеялся мальчишка, провожая весёлым взглядом испуганную девушку.
— Тебе чего здесь надо? — жёстко спросил Смолин, двинувшись в сторону не ко времени явившегося гостя, намереваясь выпроводить его.
— Я… это… карасей натаскал, бабка Алёна зовет… она в сметане будет…
— Кто в сметане, бабка Алёна? – смягчил гнев свой Смолин.
— Не-а, гы, гы, карасики.
— Передай, придём, — крикнула из-за двери Катерина. — А пока иди, мы скоро.
Мальчишка усмехнулся, прытко сбежал со ступенек крыльца и был таков.
— Ты действительно хочешь пойти? – несколько разочарованно спросил Смолин, когда Катерина вышла на терраску. Она, словно героиня Натальи Варлей из «Кавказской пленницы» сделала себе юбку из скатерти.
— Почему нет? Не весь же день в постели валяться.
— Это спорный вопрос.
— Тут и спорить нечего. Собирайся.
С собой прихватили почти все привезённые запасы: не с пустыми же руками идти к старикам.
Минут через двадцать они уже входили в избу Пажитновых, где бабка Алёна поругивалась с вездесущим Петькой. Что послужило яблоком раздора между старым и малым на сей раз, осталось неясно.
— Безобразник ты и есть безобразник, — корила она улыбавшегося во весь рот паренька, собирая на стол, на середине которого уже исходила лёгким парком огромная чугунная сковорода с зажаренными до румяной корочки небольшими, с ладонь рыбёшками. Караси в сметане, по всей видимости, отменялись, либо были лишь плодом воображение юного рыболова. Но нет, оказалось, что в печи поспевает ещё одна сковорода, где в густой сметане томилась другая партия рыбок.
Расселись за стол, покрытый вылинявший клеёнкой. Консервы, нарезки колбасы и сыра, прихваченные с собой Катериной бабка Алёна приняла неохотно, подивилась на яркие этикетки, но яркостью их не соблазнилась, усмехнулась про себя чему-то и отложила на разделочный столик, весь в ножевых порезах, будто в шрамах.
А вот бутылку из шкафчика достала, новенькую, ещё не початую, хранимую, видимо, до особого случая. Явились и рюмки из толстого стекла на длинных ножках.
— Ну, пейте, — сказала.
— А ты, баба Алён? – спросила Катерина.
— А и я, что ж! – согласилась и тяпнула полрюмки вместе со всеми за исключением, конечно, мальчишки, за обе щёки уплетавшего жарёху, запивал которую кислым молоком из глиняной чашки.
Бледные щёки бабки вскоре порозовели, васильковые глазки заблестели, словно у молодухи, она чему-то засмеялась. Раскрепостился и Смолин, поначалу чувствовавший себя несколько неуютно.
На звон рюмок вышел дед Никита. Подсел к столу с краюшку, оглядел всех из-под седых косматых бровей.
— Пируете? – вымучено улыбнулся. – Дай и мне, что ли, — указал на рюмку, стоявшую перед бабкой.
— А надоть тебе-то? – усомнилась та. – Хужее б не стало.
— Када эт от её хуже-то было? Вечно ты… плесни малость.
— Ну, гляди, — не стала спорить бабка, хоть и не по нраву пришлось ей это желание старика. Лекарства всё ж таки пьёт, а тут водка…
Старик трясущейся рукой поднёс к бескровным губам рюмку, расплескал немного – слишком полно Смолин налил, не рассчитал. Глотнул, закашлялся – не в то горло пошла, — и отставил рюмку, маленько не допив.
— Говорила ж тебе, идол! – упрекнула бабка. – Ишь, зашёлся, старый!
Дед, откашлявшись, утерев выступившие на глаза слёзы, строго зыркнул на Алёну, но смолчал. Потянулся к рыбёшке, под неодобрительным взглядом бабки. Рыбка была знатно зажарена, хрустела на зубах, во рту таяла. Все ели с удовольствием, особенно Петька усердствовал.
А вот дед куснул раз, другой и отложил рыбёшку на краешек тарелки, стоявшей перед бабкой, виновато посмотрел на неё.
— Не по нраву? – строго спросила та.
— Не лезет боле… Пойду, прилягу, — ухватившись за край стола, старик поднялся, огляделся в растерянности.
— Чего потерял-то?
— А палка-то моя иде?
— Так ты без её и маршировал.
Дед стоял на полусогнутых некрепких ногах, не зная, как поступить. Смолин тут же вызвался проводить старика. Помог преодолеть невысокий порожек в комнату и уложил старика на кровать-топчан, над которой висел коврик с резвящимися у поваленного дерева медвежатами. И вновь, как и вчера старик, отдышавшись, принялся рассказывать Смолину о войне…
А бабка Алёна тем временем тоже что-то рассказывала, Катерина, помогая ей прибраться со стола, слушала вполуха о каком-то Петрунове Григории, который помер в прошлом году и оставил шайку детей, мал мала меньше. И говорила она о нём так, будто упрекала, что взял да и помер, а кто детей-то на ноги теперь поставит?
Петька всё больше помалкивал, не перебивал бабку, а налегал на сковородку с карасиками, теми самыми истомлёнными в сметане.
Покинули Пажитновых Катерина и Смолин когда уже начало смеркаться. Бабка хотела, чтобы они забрали с собой и гостинцы, но Катя решительно воспротивилась.
— Скушаете. Тут всё может долго храниться, не испортится.
Едва вышли они за калитку, как навстречу выехал из поместья Шмуцев шикарный «мерседес» с тонированными стёклами, за рулём которого сидел человек в тёмных очках. И словно шокированный этой случайной встречей, «мерседес» тормознул, взбив небольшое облачко пыли за собой. Стоял, впрочем, он лишь несколько секунд, после чего тронулся. Но как-то неспешно, будто в раздумье.
— Может, Гурий хотел тебе что-то сказать? – предположил Смолин, когда они оставили позади шикарную машину.
— Нет, это она на тебя засмотрелась, — сказала Катерина.
— Кто она? – не понял Смолин.
— Красивая блондинка.
— С чего ты взяла? Там же стёкла тонированные, ничегошеньки не видно.
— Я почувствовала, она на тебя во все глаза глядела!
— Выдумщица ты, однако, ой, какая выдумщица.
— Я правду говорю, ты её заворожил чем-то. Хотя… — Катя, чуть отстранившись, окинула своего спутника очинивающим взглядом. – Хотя есть, чем, конечно. – И вдруг тихонечко засмеялась.
— Что на этот раз?
— С тебя загар слезает, на носу маленькие белые чешуйки образовались. Ни- ни, не трогай! Хужее сделаешь, как бабка Алёна говорит!
— Ладно, — послушался Смолин, слегка всё-таки потерев ладонью нос. – Очень смешно выгляжу?
— Не очень, нужно кремом намазать.
— Ладно. Слушай, а у нас есть что-нибудь пожевать, я жутко голодный, — спросил он, когда Катерина отворила калитку и вошла на участок.
— Ничего. Мы же всё отдали Пажитновым.
— Как всё?
— Ну, так. Только пакетик сушек остался и… и… — Катя задумалась.
— И яблоки, — напомнил Смолин.
— Да, и яблоки. А что ж ты рыбу-то так скромно ел? Не понравилась разве?
— Если бы я начал её есть, как этот чумазый Петька, никому ничего не досталось бы.
— Ясно, деликатность проявил, — они взошли на крыльцо, отомкнули упрямый английский замок, ступили на поскрипывающие половицы терраски. Смолин без вдохновения окинул взглядом море яблок. Катерина перехватила его удручённый взгляд, рассмеялась.
— Хочешь, схожу к Пажитновым, попрошу назад наши гостинцы?
— Не вздумай.
— Пошли на станцию. Там магазин вроде бы должен ещё работать.
— Вроде бы… Нет, лень тащиться в такую даль.
— Ну, тогда посидим денёк на яблочной диете. Представляешь, яблоки и колодезная вода…
— И сушки.
— И сушки! Это же классно!
— Через чур.
— Слушай, — немного помолчав, сказала Катя. – А собственно, что нам тут делать? Задумка наша рухнула, Шмуцы уехали. Зачем нам тут торчать до завтрашнего вечера? Тем более завтра все в город ломануться. Поехали домой, я тебя покормлю вкусно. И душ очень хочется принять… Поехали?
— Предложение разумное но…
— На станцию тащится далеко, потом ещё три часа на электричке, — закончила за Смолина Катерина.
— Ты всё отлично понимаешь…
— Ой, лень матушка вперёд тебя родилась! Мы поедем на машине, может даже с ветерком. Это тебя устраивает?
— Шмуцев нагоним? Так они уже далеко.
— Зачем? В гараже нас старенькая «победа» дожидается, забыл?
— Я и не помнил. А она на ходу?
— Твой же друг, золотые руки, чинил. Дед говорил, что бегает, как новенькая.
«Победа», горбатенький раритет кофейного цвета, действительно была в отличном состоянии. Смолин понял это, едва они выехали на просёлочную дорогу. И мысленно поблагодарил Валерку.
— А у тебя права-то есть? – озаботилась Катерина, устроившаяся на месте рядом с водительским.
— В Греции всё есть. Вот только с бензином в Греции слабовато… До Москвы не дотянем.
— Тут километрах в трёх заправка. До неё дотянем?
— До неё да.
Заправившись, тронулись в путь, рассчитывая очутиться в Москве часа через два, два с половиной. Если, конечно, не будет никаких пробок. Огромные неповоротливые фуры запросто могут застопорить движение возле какого-нибудь очередного супермаркета, понатыканных вдоль трасы едва ли не на каждом километре. А если ещё авария какая-нибудь…
Ехали не быстро, Смолин остерегался жать на всю катушку. Вдруг не сдюжит старичок, заглохнет. Но пока он бежал справно, в охотку, словно вспомнил молодость давно минувшую, когда дороги были намного свободнее. Его обгоняли высокомерные и наглые иномарки, обгоняли легко, словно посмеивались над стариком. Но встречались и такие, кто старость уважал, почтительно сигналили, будто здоровались. И даже дорогу уступали, как и положено воспитанным молодым людям.
— Ты, наверно, у себя в Адлере, привык к иным скоростям? – полюбопытствовала Катерина, грызя сушку. Смолин от сушек отказался, опасаясь за зубы.
— Какие там скорости? До Сочи минут за тридцать добраться можно. Вот и вся скорость.
— Сейчас там лето ещё?
— Да, до октября. Потом месяца три осень, мягкая, тёплая и влажная.
— А зима?
— Февраль, немного захватывает март. Вот и вся зима.
— Нравится там?
— Не знаю. И там хорошо, и в Москву тянет. А ты была в Адлере?
— Я даже в Сочи не была, не получалось как-то.
— Поедем. Обязательно. Когда у тебя отпуск?
— Я была уже. Теперь на тот год только.
Дорога была почти свободная, доехали без приключений.
— Подожди, — сказала Катерина, озираясь по сторонам. – Мы куда-то не туда заехали. Где мы?
— Ко мне заедем, на Первомайскую. Должна же ты посмотреть, как я живу.
— Но ты же голодный.
— У меня холодильник набит под завязку.

Читайте также:  Очки enni marco black edition

Смолин припарковался в переулочке, шедшем слева от его дома. Стемнело. Вдоль Первомайской улицы горели фонари, поток машин был не густ, редко позвякивали и трамваи.
Суббота, вечер.
По краю тротуара напротив дома Смолина в ряд, словно почётный караул, стояли тополя в белых гольфиках. Перед входом в подъезд в палисаднике торчали кустики барбариса, под овальной аркой подъезда тускло светила лампа, защищённая тонкой железной сеточкой. Преодолев пару ступенек, вошли в подъезд, пропитанный осенней сыростью, поднялись на третий этаж.
Для Катерины такие дома были в диковинку, она с интересом разглядывала и палисадник перед домом, и широкую, с выщербленными ступеньками лестницу с круглыми перилами, по которой они поднимались, сумрачные невысокие потолки в рыжих разводах, под которыми шла замысловатая лепнина карнизов, стены с облупившейся краской.
— А почему вы в новый дом не переехали? – не выдержала, спросила. Слишком уж дом этот выглядел убого, неказисто.
— Стояли на очереди, но потом – перестройка. Потом уехали, как тебе известно, — Смолин нащупал в кармане джинсов ключи, отомкнул замок на мощной высокой двери. – Прошу вас, сударыня, — посторонился, пропуская вперёд свою спутницу.
Прежде чем ступить за порог, Катерина тщательно вытерла ноги о резиновый коврик. Смолин, наблюдая за этим, усмехнулся.
— Милая моя, да будет тебе известно, что в холостяцкой квартире ноги нужно вытирать уходя.
Катя притворно ужаснулась, состроив очаровательную гримаску.
— Всё так запущено?
— Не всё, но…
Войдя, наконец, в квартиру и бегло осмотрев две небольшие комнатушки заодно с кухней, Катя заявила, что всё более-менее терпимо.
— Я ожидала худшего. Хотя, конечно, хорошая уборка не помешает. У тебя найдутся ведро и швабра?
— Даже и не думай! В твоём распоряжении холодильник – действуй. Или душ сначала?
Пока Катерина плескалась в ванной, Смолин, наскоро проглотив бутерброд с колбасой, позвонил Полине Егоровне, пообещал днями заглянуть к ней, а затем и Ольге Денискиной, пару звонков которой он, будучи на даче, проигнорировал.
Оля интересовалась, удалось ли познакомиться с Гурием, расстроилась, узнав, что нет. Но надежды не теряла, пообещала тоже подумать, как лучше подкатить к Гурию.
— Ну, как ты тут не умер с голоду?
Катя вышла из ванной умытая, свежая, с чуть влажными волосами. На ней была старая в крупную, серо-синюю клетку рубашка Смолина, доходившая ей почти до колен, рукава были закатаны раза три. В одеянии этом, под которым не было ничего, она была столь соблазнительной, что Смолин забыл про еду.
— Нет, нет и нет, — решительно воспротивилась Катя, когда Смолин попытался её обнять. – Иди, купайся, потом будем есть.
— А потом?
— Потом? – Катя лукавым взглядом посмотрела на Смолина. – Потом я, наверно, домой поеду…
— Что-о-о? – Смолин сделал страшные глаза. – Что ты сказала?
— Ой, ой, я пошутила! Что пока приготовить?
— Пока ничего. Я искупаюсь, потом будем делать яичницу с ветчиной. Подходит?
— Подходит.
— А ты пока посмотри телевизор.
— Не хочу там сплошная реклама и тупые сериалы. Дай мне альбом с фотографиями, хочу посмотреть, какой ты был маленьким.
— Так всё в Адлере, здесь нет ничего. Хотя, постой… Я тут на днях у Полины Егоровны, ну, матери Валерки, взял несколько фотографий, взгляни. Они в той комнате на тумбочке. А я пошёл плескаться.
Смолин любил полежать в тёплой водичке, бывало в детстве, брал с собой какую-нибудь захватывающую книжку, Майн Рида или Конан Дойла, например, и покуда мать не стучала в дверь, забывал обо всём на свете…
Съеденный наскоро бутерброд только разбудил аппетит, и желудок беспрерывно урчал, требуя продолжения банкета. Смолин даже бриться не стал, наклёвывавшаяся бородка смотрелась не дурственно. Он принял контрастный душ и, растерев до красноты тело, вышел из ванной, обрядившись в жёлтый, как пушок цыплёнка махровый халат.
— Катерина, ужинать! – крикнул, заходя на кухню и устроившись на табурете возле чуть приоткрытой форточки, подставив разгорячённое тело под струйки свежего ветерка. — Ну, где ты там, Кать? – через минуту вновь позвал Смолин, потому что девушка не отозвалась. Уснула? — подумал Смолин, и нехотя поднявшись, пошёл в комнату.
Катерина не спала, более того, она была одета в джинсы и свитер, скомканная рубашка, послужившая ей вместо халата, лежала на кровати среди разбросанных фотографий. Катерина приводила в порядок слегка растрепавшиеся волосы небольшой щёткой.
— Ты что? – удивился Смолин. – Куда собралась?
Она не ответила, даже не взглянула на него. Лицо её было хмурым и строгим.
— Что ты? – забеспокоившись, ещё раз спросил Смолин. Дома что-то неладно, решил, взглянув на лежавший рядом с её сумочкой телефон.
— Что я? – наконец отозвалась Катерина, полоснув его недобрым взглядом. Таким примерно, каким смотрела на него в ту их первую встречу в доме её деда, когда, узнав, что Валерка его лучший друг, выпроваживала из квартиры. – А ты что? Почему ж ты мне не сказал, что с блондинистой красоткой этой отлично знаком?
— С какой красоткой?
— Не придуривайся, всё ты отлично понял! С женой Шмуца, разумеется!
— Ты бредишь? – Смолин, поражённый её словами, не нашёлся с ответом.
— Ничего я не брежу, и ты это отлично знаешь! – выкрикнула девушка тонким, полным обиды голосом. – Хотел, используя меня, вновь свести с ней знакомство? План он разработал… А я-то дура, поверила! – она закусила нижнюю губку, чтобы не разреветься и отвернулась к окну. Ей очень не хотелось, чтобы он видел, как она страдает.
Смолин стоял столбом в дверях, ничего не понимая. Он был знаком с женой Шмуца? Откуда она это взяла? Это же чушь, несусветная чушь! Как ей могло такое в голову прийти?
Катерина всё-таки сумела сдержать слёзы, собралась с силами. Взяла сумочку, телефон и попыталась проскользнуть в прихожую мимо всё ещё стоявшего в дверях, как изваяние Смолина.
— Где ключи от машины? – бросила на ходу.
Смолин, наконец, пришёл в себя, перегородил девушке дорогу.
— Пропусти, — наклонив голову, словно собираясь бодаться, приказала Катерина.
— Я тебя никуда не выпущу, пока ты мне толком не объяснишь, в чём дело?
— Пусти, говорю! – набычилась Катерина.
Смолин плотно прикрыл у себя за спиной двери в прихожую и встал, широко расставив ноги, как вышибала из какого-нибудь ночного заведения.
— Иди, сядь и успокойся.
— Пусти, — ещё раз повторила девушка, на сей раз тихим, усталым голосом полным такой неподдельной горечи, что Смолину стало жаль её.
Но он-то причём здесь? Она нафантазировала себе непонятно почему какую-то глупость, обвинив его чёрт знает в чём! А он должен оправдываться?
— Катя, — сказал он. – Я прошу тебя спокойно, без истерики сказать мне, что случилось? Если я действительно тебя обманул в чём-то, как ты говоришь, использовал тебя для каких-то своих мерзких целей, я сейчас же отдам тебе ключи от машины и более в твоей жизни никогда не появлюсь, я тебе обещаю. Пять минут разговора, это всё, что я у тебя прошу. Сядь и расскажи в чём дело, в чём я провинился перед тобой?
Девушка слушала его, не поднимая головы, выслушав, подождала немного, затем подошла к кровати и присела на краешек.
— Я слушаю тебя, — Смолин сел на другой край кровати. Между ними валялась скомканная рубашка и фотографии.
— Вот эта фотография, — едва заметно кивнула Катерина.
— Какая?
— Ближняя к тебе.
Смолин взял в руки фотографию. На ней, кроме его самого, был Лёвушка Кустов, Миша Баланкин, Люба Катасонова. Каким-то образом на фотографию попали и Оля Денискина со своей старшей сестрой, а также приятель Валерки Лёша Корнев с невестой. Фото было сделано незадолго до призыва его и Баланкина на действительную службу, фотографировал, конечно же, Валерка, в то время увлёкшийся фотографией. Поэтому он сам на карточке отсутствовал.
И что? Что здесь такого криминального рассмотрела Катерина? То, что он стоит рядом с Любой? Заревновала, что ли? Ну это же смешно, тем более, что Любы уже… Ну ладно, не об этом сейчас речь. Он искоса взглянул на продолжавшую хмуриться Катерину и подумал с нежностью, какая же она ещё всё-таки девчонка, милая глупенькая девчонка с веснушками…
— И причём здесь жена Шмуца? И моё, как ты говоришь, желание возобновить с ней знакомство? – спросил он, отложив фото. – Ничего не понимаю.
— Потому что она здесь, на этом фото. И не делай, пожалуйста, вид, что это тебе неизвестно. Я всё равно не поверю.
Смолин действительно был удивлён. Жёна Шмуца здесь, на этом фото? Кто ж она, интересно? Невеста этого Лёши Корнева, так и не ставшая женой? Она? Но Катя говорила, что жена Шмуца красавица, а эта… Конечно, умелый макияж может многое. Смолин пристально вгляделся в лицо простенькой, весьма заурядной девушки. Нет, нет и ещё раз нет!
Если это не она, то остаётся только старшая сестра Оли Денискиной? Но ведь это же абсурд!
— Не на ту смотришь, — нарушила ход его размышлений Катерина, каким-то образом определив, на ком Смолин задержал свой взгляд. Катя чуть наклонилась вперёд и, протянув руку, ткнула наманикюренным ноготком в фото. – Вот она.
Смолин оторопел. Пальчик Катерина указал на… Любу Катасонову!
— Видишь ли, моя дорогая, — взяв себя в руки, сказал он. – Эта девушка, на которую ты столь уверенно указала, не могла быть женой Шмуца ни при какой погоде.
— Ты так уверен?- с некоторой издёвкой в голосе спросила Катерина
— Уверен! – отрезал Смолин. Ему не понравился тон, каким говорила Катерина. И ещё что помянула Любу. Недавно совсем миновало девять дней, как её не стало, а тут… Нет, этот пустой разговор надо прекращать, а то они разругаются вдрызг. – Та, на которую ты указала, покончила с собой… или… ну, одним словом, её больше нет и не нужно тревожить покой мёртвых. Ты поняла меня? – он строго посмотрел на Катерину. – Надеюсь, это недоразумение мы разрешили, и давай закроем тему, иначе мы можем наговорить друг другу много лишнего, о чём потом будем жалеть.
— Но я именно эту женщину видела не далее, как сегодня утром, говорила с ней, — упорно стояла на своём Катерина. – На фото именно она, могу поклясться в этом. Только теперь она блондинка, но лицо – её. Да, сейчас она, разумеется, стала постарше, но это – она, как ты говоришь, Люба Катасонова.
— Катя, я же просил тебя, хватит! — возвысил голос Смолин. Она что, нарочно хочет вывести его из терпения? Чего вообще она хочет добиться своим упрямством?
— У меня отличная память на лица, — не унималась Катерина. – Я не могла ошибиться, я видела её также близко, как тебя сейчас. Это она и никто меня не переубедит в обратном. Почему ты не хочешь мне поверить?
— Потому что она умерла, чёрт возьми! Её похоронили! Этого мало?
— И всё-таки я видела именно её…
Нет, подумал Смолин, Катерина не шутит, она действительно убеждена в этом. Но этого же не может быть! Мистика какая-то! Хотя впрочем, случаются же на свете очень похожие люди. Возможно, что и жена Шмуца чем-то похожа на Любу. Может быть даже очень похожа. Но как убедить в этом Катю? Впрочем, и самому стало любопытно взглянуть на жену Шмуца, так похожую на Любу.
Об этом и сказал Катерине, желая поскорее поставить точку в неприятном разговоре. Хотя точку тут не поставишь, скорее многоточие…
— И как ты это хочешь сделать? – спросила она.
— В следующие выходные вновь отправиться на дачу. Бабка Алёна сказала же, что они приезжают по выходным.
…Они помирились. Хотя вроде бы и не ссорились. Так, небольшое недоразумение возникло между ними, не более того.
— А ты был влюблён в неё, угадала? – спросила Катя, когда они уже улеглись в постель и, насытившись друг другом, смотрели на истлевающую синеву за окном.
— В кого?
— В Любу… Прости, конечно, если тебе этот разговор неприятен… Можешь и не отвечать, прости.
— Нет, отчего же. Угадала, был. У нас почти весь класс в неё был влюблён. Ну, кроме, разве что Лёвушки. Он чуть ли не с пелёнок был обручён с наукой, и Валерки: тот Любе едва до подбородка доставал.
— А почему у вас не получилось? – как говорится, раз пошла такая пьянка… Кате захотелось всё выспросить до конца. Страсть как интересно слушать чужие любовные романы, какая девушка от этого откажется!
Смолин вздохнул, помолчал немного, словно решал, стоит ли рассказывать об этом. Катя, хоть и сгорала от нетерпения, не торопила его.
— Видишь ли, Люба больше всего на свете любила деньги и тех, разумеется, кто их имел в изрядном количестве. Она помнится, мне так и сказала однажды, что даже не может понять, симпатичен ли ей мужчина, если у него нет денег.
— Глупая какая.
— Может быть. Но так было.
— И потому ты сбежал в Адлер, подальше от неё?
— Переезд в Адлер это совершенно иная история. Расскажу как-нибудь в другой раз.
— А ты с ней не общался, когда жил в Адлере?
— Нет. Мы, как говорится, выяснили отношения, говорить больше было не о чем. Я вообще не понимаю, как это мужчины делают предложения одной и той же особе в пятый, десятый раз… Раз нет, значит нет!
— Ишь ты какой, а может девушка проверяет твои чувства? Так может быть?
— Может, но не в моём случае…
— Будем знать… А что Люба эта?
— Она осуществила свою мечту, вышла за какого-то богатея, вселилась в роскошные апартаменты на Тверской. Но вместе жили они не долго, муженька её застрелили.
— А она как?
— Она? Ничего. Продолжала жить на Тверской. Но там ей, наверно, надоело, она продала квартиру и стала строить себе дом в Подмосковье, как говорили… Потом вдруг с собой покончила, а дом её, который она якобы строила так и не нашли… Какая-то тёмная история.
— А ты так и не встречался с ней после того вашего объяснения?
— На похоронах Валерки. Но так, мельком, мы и парой слов не обменялись.
— Но твоя страсть к ней вспыхнула с новой силой, — посмеялась Катя.
— Не то чтобы… Но, если честно, шевельнулось что-то в груди. Всё-таки первая любовь она знаешь…
— Знаю.
— Ну вот. А я тогда после похорон быстро уехал, дел было по горло. Хотел вскоре вновь приехать, но – не срослось. Вот только теперь и выбрался.
— А почему она с собой покончила?
— Понятия не имею. Для меня это огромная загадка. Всё у неё было и деньги, и красота, и внимание мужчин… У меня в голове не укладывается. Знаешь, — сказал Смолин чуть погодя. — Я даже сомневаюсь, что это она сама покончила с собой. Скорее всего, ей помогли это сделать. Кто, почему и зачем, — это я не узнаю, наверно, никогда. Тут целое следствие нужно проводить и очень скрупулёзно. А у нас…
— А твой друг, ну тот, из милиции, он не может тебе в этом помочь?
— Таких друзей… Мерзавцем он оказался первостатейным. Сейчас такими кишит вся милиция.
Катя задумалась. Перед её мысленным взором предстала ослепительная жена Шмуца и та девушка с фотографии, Люба. Неужели могут быть такие похожи друг на друга люди? И сказала себе, наверно могут, прав был Женька. Зря только взбаламутила она его своим непонятным упрямством. И вообще, уж больно вспыльчивая она, надо бы поумерить пыл. Но ведь так похожи, ох, как похожи! Ну, ладно, хватит, Женька прав, они только похожи. Вообще в большинстве случае прав оказывается именно мужчина, женщины просто неохотно признают это.
— Жень, — тихонько позвала она. Ей очень захотелось повиниться перед ним, сказать что-то хорошее. – Женечка.
Он не отозвался, он уже спал.

… Катерина соорудила грандиозный завтрак, Смолин отдал ему должное, смолотив всё, что Катя предложила. А вот сама она довольствовалась лишь чашечкой кофе, объяснив, что утром ест мало, почти не ест. Смолин, уплетавший за обе щеки, с трудом уговорил её скушать хоть один бутерброд.
— Чтобы не обидеть хозяина, — не сразу согласилась Катерина, принимая бутерброд из рук Смолина.
— Какие у нас на сегодня планы? – спросила она, домывая посуду. – Куда пойдём?
Смолин выглянул в окно. Небо хмурилось, но тучи не выглядели дождевыми.
— Хочешь, я покажу тебе Измайловский остров? Историческое место, – предложил.- А после пообедаем где-нибудь?
Катерина план одобрила, а когда вышли на шумную Первомайскую улицу, спросила:
— А ведь у вас тут неподалёку парк есть, кажется? Озёра там есть… верно?
— Лес, — поправил её Смолин. – Коренные измайловцы говорят лес. А парк это там где аттракционы. Одна остановка на метро.
— Хочу на аттракционы, на карусель! – засмеялась Катя. – Хочу кружиться!
— Будут тебе аттракционы. Но сначала – остров. Вперёд!
На острове Кате очень понравилось. Смолин рассказывал о старых островных сооружениях, кое-что можно было вычитать и на установленных у каждого корпуса табличках. И у Государева двора, и у военной богадельни, и у мостовой башни и, конечно же, возле Покровского собора.
Смолин украдкой высматривал на скамеечках знакомое лицо Алексея Фёдоровича. Но как назло его нигде не было видно.
Потом они пообедали в ресторане, что при АБВГДейке, гостинице, отстроенной ещё к московской олимпиаде восьмидесятого года. Обедали, конечно, не в том корпусе, куда привёл Смолина несколько дней назад Миша Баланкин: с официанткой Верочкой, миловидной блондинкой, обслуживающей их тогда, встречаться не хотелось.
После обеда отправились, как и желала Катя, в Измайловский парк на аттракционы. Кружились на карусели, смеялись в комнате смеха, стреляли в тире, большей частью «по воробьям», вихрем слетали с американских горок.
Двигаясь от одного аттракциона к другому, прошли парк насквозь, чтобы не возвращаться обратно, вылезли через какую-то дыру в шатком заборе, огораживавшем территорию парка. Очутились на шоссе Энтузиастов. Прошли до Главной аллеи, перебежали её, вызвав неудовольствие у какого-то дяди, восседавшего за рулём серебристой «лады».
Углубились в лес. Побродив по его извилистым тропинкам, сидели на берегах раскиданных по лесу озёр и изрядно подуставшими вернулись, наконец, на Первомайскую.
Уже поздно вечером, скорее даже ночью, Смолин, отвезя Катерину домой и, оставив под её окнами «победу» возвращался в Измайлово чуть ли не на последнем поезде. Ночь была тихой и прохладной, луна скрылась за облаками. Спать не хотелось, и Смолин свернул в лес, решив чуточку пройтись на асфальтовой дорожке.
Он не обратил внимания, что вслед за ним из того же вагона, где ехал он, вышли ещё трое парней и неторопливо пошли за ним, оглядываясь по сторонам.
Смолин с улыбкой вспоминал минувший день, прямо-таки детскую радость Катерины, крутившейся на карусели… И тут же вспыхнувший гневом взгляд её красивых карих глаз, когда она принялась уличать его в давнем знакомстве с женой Шмуца, которое он якобы скрыл от неё… И подивился, насколько девушка искренняя и в гневе и в радости…
— Дядя, куда ж ты бредёшь на ночь глядя? – услышал он за спиной чей-то насмешливый голос.
Обернулся. Метрах в пяти-семи от себя увидел нечёткие очертания фигуры мужчины, ростом малость пониже его, но размахе плеч ему не уступающую. Сразу за этой фигурой вырисовывалась другая, чуть поменьше первой, а за ними маячила и третья, совсем уже невеликая. Про таких говорят: метр с кепкой. Прямо матрёшки какие-то, усмехнулся Смолин. Лиц их он разглядеть не мог, там, куда он забрёл, фонарей не было. Лишь далёкий свет от станции метро несколько разжижал тёмноту.
«Матрёшки» стояли рядком, одна за другой. Подойти ближе к Смолину не решались, либо ждали, пока он сам подойдёт.
— Это ты у меня спрашиваешь? – поинтересовался он у того, кто был поздоровее своих приятелей.
— У тебя, у тебя, дядя. Иди-ка сюда, разговор есть.
Смолин откровенно засмеялся.
— Ты что ж, и говорить умеешь?
— Сейчас узнаешь, кто что умеет.
— Ну что ж…
Разминая пальцы рук, Смолин не торопясь, направился в сторону дерзких «матрёшек». По опыту знал, что первым нужно вырубить самого крепкого из этой гоп-компании. И сразу же, пока тот будет собирать зубы, переключиться на другого. Третьего же, этого сморчка, Смолин в расчёт не брал, даст дёру, когда увидит, как рядком ложатся его более крепкие товарищи.
Когда до противника оставалось не более метра, и Смолин уже примерялся, как вырубить первую «матрёшку», вдруг какая-то пахучая, удушающая волна воздуха вдарила ему в лицо. У него тотчас перехватило дыхание, и вскоре удивительная слабость пробежала по всему телу, делая его каким-то вялым. Уши будто заткнули ватой, разум помутнел. Смолин чуть отшатнулся, стал глотать ртом воздух, которого почему-то перестало хватать. И вдруг всё вокруг закружилась, он пошатнулся и упал бы, если бы кто-то не поддержал его.
— Стой, дядя! – услышал он сквозь какую-то пелену.
Потом его подвели к скамейке, подтолкнули на неё. Он сел и как-то весь обмяк, силы покидали его стремительно, как вода из прохудившегося пакета. Мысли путались, он не понимал, что с ним происходит, где он, кто эти окружившие его люди?
Из далёкого-далека спрашивали его, хорошо ли он слышит? Смолин попытался сосредоточиться, но никак не мог собраться с мыслями, они разбегались, точно тараканы от света.
— Слышу, — ответил он, наконец, и подивился: вроде бы говорил он, но голос его доносился откуда-то издалека.
— И хорошо, что слышишь. В общем, так, дядя. Ты ведь в Адлере живёшь? – Смолин, сосредоточенно подумав, кивнул. – Отлично. Так что если не хочешь ещё больших проблем, завтра же чтобы духу твоего в Москве не было. А если не уедешь завтра, послезавтра ты об этом здорово пожалеешь. Уяснил? Ну а чтобы ты не подумал, что наша встреча тебе пригрезилась…
Смолина стали избивать. Он не сопротивлялся, даже не пробовал защититься. Да и боли не чувствовал почти никакой. Его лупили, словно тренировочную грушу. В итоге он свалился со скамейки, ударился головой о край асфальтовой дороги и потерял сознание.
Сколько он пробыл в отключке, он не знал. Когда же очнулся, была всё ещё ночь, безлунная, беззвёздная. Только сквозь деревья можно было разглядеть какие-то огни. Не сразу, но он сообразил, что огни эти исходят от станции метро.
В голове по-прежнему гудело, и теперь ещё побаливала челюсть, правый глаз, словно всё время подмигивал кому-то: прикоснувшись к нему, Смолин ощутил что-то тягуче-липкое, неприятное. Побаливал и затылок. Там, опять-таки на ощупь определил Смолин, вызревала огромная шишка.
Какое-то время он ещё лежал на стылой земле, потом, собравшись с силами, поднялся и кое-как доковылял до скамейки.
Был предутренний час, начало четвёртого. Кругом было тихо, лесные обитатели ещё спали. Чувствовал он себя скверно. Вдруг появилась тошнота, подкатила к самому горлу. Почему-то не хватало воздуха, хотя его, свежего, пахнущего осенним лесом хватало с избытком. Вскоре он поднялся со скамейки – не торчать же тут до рассвета, — и ощутил лёгкое головокружение. Пошатываясь, как пьяный он направился к метро, осторожно, держась за влажные поручни, спустился в подземный переход, миновал его и поплёлся домой.
Спотыкаясь об выщербленный местами асфальт, добрался-таки до дома, окна которого всё, как одно были темны, взошёл не без труда на свой третий этаж, открыл дверь и едва ли не повалился на стоявший в прихожей невысокий пуфик, — вконец выбился из сил.
Некоторое время сидел без движения, закрыв глаза, отдыхал. Затем, скинув грязную, местами запачканную кровью одежду, отправился под душ. Холодный – горячий, холодный – горячий. Но это не слишком-то помогло. Точнее, совсем не помогло. Разодранные словно облака ветром, мысли путались в голове, собрать их воедино никак не получалось.
А за окном уже начинало светать, постепенно оживала Первомайская улица, позвякивая трамваями, шурша шинами автомобилей о гладкую асфальтовую поверхность. Наступал день, будничный, рабочий.
Смолин бухнулся в постель.
Это утро было для него поздним, даже слишком. Он продрал глаза уже во втором часу по полудни. Полежал немного, приходя в себя, затем нехотя поднялся. Голова была ещё тяжёлая, словно вчера он жутко перебрал. Вновь сунулся под контрастный душ. Сказать, что после него и двух чашек крепкого кофе полегчало, нельзя было. Ну, разве что самую малость. Помаялся без дела и опять лёг в постель. Но уснуть не удалось. Думалось о ночном происшествии… Какой же он всё-таки лох! На двух первых «матрёшек» всё внимание сосредоточил, а о сморчке этом и думать забыл. А он-то и угостил его исподтишка какой-то гадостью, от которой он до сих пор в себя прийти не может. Но почему они ничего у него не взяли, подумал он. Ни бумажника, ни телефона, ни часов… Тогда на кой чёрт они к нему пристали? Не понятно… Стоп! Смолин даже подскочил на постели, сел, свесив ноги на пол. Они ведь что-то шептали ему насчёт Адлера. Спрашивали, кажется, когда он уезжает? Нет, не то! Приказали ему уезжать в Адлер, так точнее. Они – ему? Да кто они такие? И откуда знают, что… Ах вот в чём дело, догадался Смолин. То, что он собирался уезжать в Адлер, а потом передумал, он сказал только Баланкину. Вот чьи люди подкараулили его. Отсюда и спецсредства, которыми его угостили. Ну, теперь всё понятно. Что ж, Миша, школьный друг мой, я теперь твой должник…
Позвонила Катя. Встреча вечером, о которой они сговорились ещё вчера, отменялась: Кате нужно было два-три дня побыть дома, заболела мать, а отец был в командировке. Для Смолина это оказалось весьма кстати, не нужно будет показывать своё подпорченное лица, объяснять, что да как.
Закончив короткий разговор, Смолин вдруг вспомнил о своём попутчике из Адлера, словоохотливом, любящем поспорить Петре Александровиче, адвокате. Как осмотрительно он поступил, не выбросив его визитку! А ведь собирался, к чему, мол, мне адвокат. А вот – пригодился. Совет хорошего юриста сейчас не помешал бы.
Смолин не без труда отыскал визитку Петра Александровича, позвонил, не откладывая дела в долгий ящик. Пётр Александрович, как ни странно, тотчас же узнал Смолин. И слегка удивился: неужели за неделю пребывания в столице ему уже потребовалась его помощь? Смолин, рассмеявшись, сказал, что помощь нужна не ему лично, просто сложились такие обстоятельства, что, ну как бы это правильнее сказать…
— Хорошо, — поняв затруднения Смолина, ответил Пётр Александрович. – По телефону серьёзные дела не обсуждаются. Вы завтра часикам к двенадцати можете подъехать ко мне домой? Даже нет, лучше к часу.
— Смогу.
— Записывайте адрес.

источник