Меню Рубрики

Что является предметом философии с точки зрения различных гераклита

Знаете ли вы, что, говоря: «Все течет, все изменяется», вы цитируете древнегреческого философа Гераклита? Его имя известно во всем мире, а такие светила, как Ницше, Кант, Шопенгауэр, с гордостью называли себя последователями великого философа.

Древняя Греция дала миру много достойных людей. Из античности берет свое начало философия. Одним из основателей этой науки был Гераклит. Кратко о философе вы сможете узнать из нашей статьи, что поможет не только значительно расширить ваш кругозор, но и расскажет о зарождении многих наук и доктрин.

Древняя Греция, или, как поэтично ее называли в древние века, Эллада, стала колыбелью многих наук.

Одним из известнейших философов античности был Гераклит. Философия как наука обязана ему формированием многих понятий и основных тезисов. Многие века Гераклита считают автором крылатой фразы «все течет, все изменяется». Концепции древнегреческого мудреца до сих пор являются предметом изучения многих представителей науки.

Известен Гераклит был благодаря введению в систему философии понятия «логос» и развития первоначальной диалектики. Диалектика Гераклита стала основой учения многих философов после него, например, Платон в своем монументальном труде «Государство» в одной из глав ведет условный диалог с Гераклитом.

С тезисами мудреца можно соглашаться или не соглашаться, но равнодушными они не оставляют как людей науки, так и случайного читателя.

Достоверных ведомостей о жизненном пути философа очень мало. Известно, что жил он в городе Эфесе в 544-483 годах до нашей эры. Он происходил из древнего рода. Обладающий аристократическими благородными корнями, Гераклит в зрелом возрасте отрекся от всех возможных привилегии и предпочел обществу жизнь в горах.

Вопросы, которые изучал, — онтология, этика и политология. В отличие от многих философов своего времени, он не примыкал ни к одной из существующих школ и направлений. В своем учении был «сам по себе». Милетская школа, которую философ критиковал, хоть и не имела воздействие на его взгляды, но оставила свой отпечаток на мировоззрении. Детальнее об этом — в следующих разделах статьи. Не имел он и фактических учеников, но мудрейшие мыслители от античности и до наших дней вплетают в свои идеи его тезисы и взгляды.

Расцвет деятельности Гераклита пришелся на период 69-й олимпиады. Но его учение было несвоевременным и не находило отклика. Возможно, поэтому, по некоторым данным историков, Гераклит уходит из Эфеса в горы, чтобы наедине с собой развивать свои идеи и зарождающиеся гениальные новаторские понятия. Те краткие сведения о мудреце, что сохранились до наших дней, описывают его как человека закрытого, с острым умом и критическим отношением ко всему увиденному и услышанному. Высказывания Гераклита были как стрелы, что попадают точно в цель. А целью его критики могли быть как его односельчане, так и местная власть и люди, стоящие у ее руля. Философ не боялся порицания или наказания, он был прямым, как меч, и не делал исключений. Возможно, в уже зрелом возрасте его сознание достигло пика, и ему стало не под силу находиться в окружении, которое было совершенно далеким от его взглядов и познаний, и не понимало его. Философа называли «темным», и существует две версии, почему. Первая – прозвище возникло от того, что мысли мудреца были непонятны его современникам, она называли их запутанными и «темными» соответственно. Вторая теория исходит из мировоззрения и настроений философа. Зная то, что недоступно для понимания других, Гераклит был закрытым и постоянно находился в меланхолическом или саркастическом расположении духа.

О гибели мудреца существует много мифов, ни один из них как не подтвержден, так и не опровергнут. По одному из существующих мнений, философа разорвали бродячие собаки, по другим данным, мудрец умер от водянки, по третьим — он пришел в поселок, велел себя обмазать навозом и умер. Он был слишком необычным для своего времени. Так же, как люди не понимали его при жизни, он остался для них тайной после своей загадочной гибели. Лишь спустя многие столетия мысли Гераклита нашли своих почитателей.

Считается, что трудов у великого мудреца было немало, но до наших дней смог дойти только один — книга «О природе», состоящая из частей «О боге», «О природе» и «О государстве». Книга сохранилась не целиком, а отдельными частями и отрывками, тем не менее она смогла донести учение Гераклита.

Здесь же он обосновывает свое понятие «логос», о котором мы поговорим ниже.

Из-за фрагментарности книги многие идеи и концепции остались вне поля зрения современной философии. Однако те крупицы, которые мы имеем возможность изучить и осознать, несут великую мудрость философа, его тезисы, которые не утрачивают ни своей ценности, ни актуальности.

Античные мудрецы дали миру любовь к мудрости и стояли у истоков зарождения многих наук. Таким был и Гераклит. Философия как наука обязана ему своим развитием и зарождением.

1. Огонь как первоисточник всего. Неизвестно, шла ли речь об огне в фактическом смысле или же в переносном (огонь, как энергия), но именно его считал Гераклит первоосновой творения мира.

2. Мир и космос периодически сгорают от могущественного пожара, чтобы восстановиться вновь.

3. Понятие течения и круговорота. Суть во фразе: «Все течет, все изменяется». Этот тезис Гераклита гениально прост, но никому до него не была открыта суть переменчивости, течения жизни и времени.

4. Закон противоположностей. Здесь речь идет о разности понятий. В качестве примера великий философ приводит море, которое дает жизнь морским обитателям, но часто несет гибель людям. В некотором роде теория относительности Эйнштейна обязана своему появлению на свет этой гениальной идее-прародительнице, дошедшей до нас благодаря великому философу.

К сожалению, из-за того, что единственное учение Гераклита дошло до нас лишь отрывками, его доктрины очень сложно трактовать, они кажутся совершенно неполными, фрагментарными. Из-за этого они постоянно подвергаются критике. Например, Гегель считал их несостоятельными. Мы же в полной мере не имеем возможности оценить и воспринять их. Остается додумывать и заполнять недостающие фрагменты совершенно интуитивно, опираясь на предчувствие и традиции и взгляды, властвующие в античной Греции времен великого философа. Хоть он и отрицал влияние школ и мыслителей, существовавших до него, но невозможно не заметить некоторое сходство, например с тем же Пифагором.

Это школа, основана Фалесом в колонии Греции в Азии, в городе Милете. Ее особенность в том, что она была первой философской школой античного мира. Создана в первой половине VI века. Основным предметом изучения школы была натурфилософия (изучение естественной физической проблематики и сути). По мнению многих науковедов, именно с этой школы начали свой путь не только в Греции, но и во всем мире астрономия и математика, биология и география, физика и химия. Одним из главных принципов школы было положение «ничто не возникает из ничего». То есть у каждого возникшего существа или явления есть первопричина. Часто этой причине давалось божественное начало, но такое определение не останавливало философов в их поисках, а помогало идти дальше.

Как мы говорили выше, Гераклит не был представителем ни одной из существующих школ. Но с Милетской школой, чьи взгляды он критиковал и не воспринимал, философ вступал в полемику, что нашло отражение в его трудах.

Еще одна особенность школы — в том, что она воспринимала мир живым цельным существом. Не было различия между живым и мертвым, для науки было интересно все. По некоторым данным, именно благодаря милетской школе зародился и был впервые произнесен термин «философия». Любовь к науке, к знаниям была основным стимулом к развитию для представителей этого общества. Школа Гераклита, как ее иногда неверно называют, развивалась параллельно с ним самым. Хоть великий мудрец и отрицал эту связь, она довольно очевидна.

Термин «диалектика» пришел к нам, как и многие другие, из античности. Он дословно обозначает «вести диалог, спорить».

Существует много определений этого понятия, но мы остановимся лишь на том, в русле которого работал Гераклит.

Для великого философа понятие диалектики заключалось в учении о вечном становлении и вместе с этим переменчивости бытия. Идея Гераклита о вечном течении кажется нам слишком простой, но во времена ее зарождения она была серьезнейшим прорывом в философии в частности и в науке в общем.

Здесь, конечно, чувствуются взгляды Милетской школы и ее представителей. Развиваясь свободно от Гераклита, в совершенно разных плоскостях, они все же пересекались в своих выводах, хоть и были самостоятельными и полученными в результате сугубо личных наблюдений и умозаключений.

Кроме понятия диалектики, современная наука обязана античному философу еще одним бессмертным понятием и концепцией, выросшей на его основе. Это логос Гераклита – великая идея об огне как первооснове всего.

Концепцию логоса мудрец античности представлял так: существует мир и существует огонь (собственно логос). Мир начался с него, в огне его ждет и конец. В Космосе постоянно происходят пожары, из которых рождаются новые миры. Ничего ли не напоминает это суждение? Возможно, намного быстрее других на этот вопрос дали бы ответ люди, имеющие познания в астрономии. Вспомните о зарождении (и гибели, в принципе, тоже) звезд в космическом пространстве. После взрыва и высвобождения его накопленной, а потом мгновенно отданной энергии рождается новая молодая звезда. Возможно, нам, знающим это из школьного курса астрономии или физики, эти сведения не покажутся чем-то сверхъестественным. Но вернемся во времена античности. До нашей эры явно не преподавали в школе астрономию, чтобы, узнав о процессе рождения звезд, греческий философ мог составить свою концепцию. Если же такие знания не объясняются наукой, то с помощью чего мог получить их Гераклит? Философия никогда не отрицала понятия интуитивности, пресловутого шестого чувства, – дара или наказания для избранных представителей рода человеческого.

Великий мудрец смог осознать и воспринять то, что будет открыто лишь через тысячи лет после его смерти. Разве это не говорит о его высочайшей мудрости и провидении?

По некоторым данным, у философа все же был ученик — Кратил. Возможно, с его легкой руки и желания восстановить труды своего наставника мы получили некоторую рассеянность истинных мыслей Гераклита. Кратил был прилежным учеником, он перенимал концепции учителя. Позже он станет в некоторой степени наставником Платона, который будет вести с ним условные вымышленные монологи в своем монументальном «Государстве». Философ Гераклит был настолько великим, что вдохновлял своих последователей многие века после своей гибели.

Платон тоже пойдет по пути диалектики. На ее основе будут построены практически все его труды. Применение диалектики сделает их довольно доступными и понятными.

Так как Кратил был вдохновителем Платона, великого автора «мифа о пещере» можно условно тоже отнести к последователям Гераклита.

Позже Сократ и Аристотель, взяв за основу диалектику Гераклита, создавали свои, новые, достаточно сильные концепции. Но, несмотря на всю их самостоятельность, отрицать влияние античного мудреца на них совершенно неразумно.

Из наших практически современников последователями Гераклита были Гегель и Хайдеггер. Достаточно сильное влияние умозаключений греческого мудреца испытывал и Ницше. Многие из глав «Заратустры» отмечены этим влиянием. Немецкий философ со всемирно известным именем и концепцией сверхчеловека много размышлял о самом понятии и сути времени и его течении. Аксиома о том, что все изменяется, была взята им как должное и развита во многих трудах.

В 470 годах до н. э. при дворе Гиерона обитал комик Эпихарм. Во многих своих произведениях он высмеивал теории Гераклита. «Если человек взял в долг, то может не отдавать, ведь он уже изменился, это совершенно другой человек, так почему он должен отдавать долги за кого-то», — лишь одни из примеров. Их было немало, и сейчас уже трудно судить, о чем идет речь: об обычном развлечении при дворе, основанном на насмешках над трудами Гераклита, или же об осмыслении и критике его концепции придворным комиком? И почему мишенью комических сценок стал именно Гераклит? Взгляды Эпихарма на его труды были довольно язвительными и ироничными. Но даже за такой ширмой не скрылось восхищение мудростью великого античного философа.

Те же Гегель и Хайдеггер, используя в своих многих трактатах суждения Гераклита, обвиняли его в несовершенстве взглядов, парадоксальности и хаотичности мыслей. Тем не менее, видимо, от понимания философов ускользал тот факт, что труды сохранены не полностью, а то, что есть, дополнено и переписано наследниками трудом и учениками, которым не под силу было понять своего учителя полностью, что вынуждало их заполнять пробелы своими собственными мыслями, а иногда и домыслами.

Хоть Гераклит о отрицал влияние других отдельных личностей и школ, но, несомненно, его взгляды не возникли из ниоткуда.

Многие исследователи утверждают, что философ был хорошо знаком с трудами Пифагора и Диогена. Многое из написанного им перекликается с понятиями, введенными в обиход науки этими древними мудрецами.

Слова Гераклита повторяются и цитируются даже сегодня.

Вот наиболее известные тезисы мудреца, которые, пройдя через тысячелетия, не утратили своей ценности.

  • Глаза – свидетели более точные, нежели уши. Краткая мудрость, в которой заключается истинное восприятие человека. Не зная анатомии человека (как мы помним из разделов статьи выше, школа натурфилософии только ознаменовала начало развития данной отрасли науки), не владея научными знаниями об органах чувств, философ тонко и точно отметил приоритеты в восприятии информации. Вспомним поговорку о том, что лучше один раз увидеть, чем раз услышать. Сейчас подобную можно встретить практически у каждого народа, но во время жизни философа она была достойным открытием.
  • Когда все загаданные желания человека сбываются, это делает его хуже. Это действительно так. Если человеку некуда стремиться, он не развивается, а деградирует. Если у некоего индивидуума есть все желаемое, он теряет способность сочувствовать тем, кому повезло меньше; перестает ценить имеющееся, принимает его за данность. Через тысячи лет этот тезис по-своему истолкует британский писатель ирландского происхождения Оскар Уайльд: «Желая наказать нас, боги исполняют наши молитвы», — скажет он в своем гениальном романе «Портрет Дориана Грея». А Уайльд никогда и не отрицал, что черпал свои познания о мире из источника античности.
  • Знание многого не учит уму. Некоторые исследователи считают, что эта фраза была сказана в укор и отрицание той самой Милетской школе. Однако документального подтверждения этого факта нет, впрочем, как и многих других эпизодов. Диалектика Гераклита в этом тезисе расцвела яркими красками и показала многогранность мышления великого мудреца.
  • Суть мудрости в том, чтобы не только произносить истину, но и, внимая законам природы, следовать ей. Здесь мы не будем углубляться в рассуждения о сути этого умозаключения античного философа. Каждый может воспринять его по-своему, но суть от этого только обогатится смыслом.
  • Один для меня – десять тысяч, если он – наилучший. В этом тезисе – объяснение того, почему при жизни греческий философ не желал обучать учеников. Возможно, в свое время он так и не нашел достойных.
  • Рок – это последовательность и порядок причин, при котором одна причина порождает другую. И так до бесконечности.
  • Знание и понимание самого мудрого мудреца – всего лишь мнение.
  • Подобны глухим те, кто, слушая, не воспринимает. Про них можно сказать, что, присутствуя, они отсутствуют. В этом высказывании Гераклит выразил всю горечь от непонимания, с которым ему пришлось столкнуться. Он слишком опережал свое время, чтобы иметь шансы на понимание.
  • С гневом очень трудно бороться. Можно жизнью заплатить за все, что он потребует. Но еще более трудно победить желание наслаждения в себе. Оно сильнее гнева.

Есть личности, которые настолько не укладываются в рамки своего времени, что быть понятыми современниками им просто не суждено. Такой личностью был древнегреческий мудрец Гераклит. Философия, какой она есть сегодня, не была бы такой без его тезисов и трудов, теорий и концепций.

Великий философ большинство своей жизни провел в горах, наедине с природой и своими мыслями. Людям, называвшим его «темным», не суждено было понять всю глубину мудрости этого удивительного человека.

Его афоризмы до сих пор цитируются на десятках языков, а работы вдохновляют все новых и новых учеников. Многие философы нашего времени берут за основу труды великого грека-отшельника. И, хотя его работы дошли к нам лишь в виде кратких незавершенных отрывков, это ни в коем случае не уменьшает их ценности.

Стоит познакомиться с теориями и концепциями великого мудреца не только для общего развития, но и для ознакомления с античным миром.

источник

Параллельно с развитием индийской и китайской философии происходит зарождение и формирование философской мысли в античной Греции. Именно греческая философия сыграла важную роль в жизни человечества, истории, культуры.

В начальной стадии развития греческой философии было стремление понять сущность природы, космоса, мира в целом. Не случайно первых греческих философов, таких как Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена (представители милетской школы), позднее Гераклита и Эмпедокла называли «физиками», от греческого «физис» — природа.

У первых «физиков» философия мыслится как наука о причинах и началах всего сущего. Что является первопричиной бытия? Для ранних натурфилософов характерна стихийная диалектика мышления. Каждый из философов пытался найти своё объяснение, что лежит в основе всего многообразия окружающего нас мира. И нельзя отрицать то, что каждый из них был по-своему прав.

  • Фалес, в отличие от дофилософских форм, увидел сущность бытия не вне мира, а в одной из частей самого же мира и более того, этой частью мира является материальная субстанция — вода.
  • Анаксимандр был другом и учеником Фалеса. Он изобрёл элементарные астрономические инструменты, соорудил «солнечные часы». Он впервые перешел к абстрактному философскому мышлению. За основу мира Анаксимандр взял не конкретную физическую субстанцию, а то, что он обозначил «апейроном». Это нечто беспредельное, бесконечное, постоянно движущееся, изменяющееся. Это и вода, и земля, и воздух, и огонь, это то, что образует весь космос.
  • Анаксимен интересен нам как «первый метеоролог». Он первый догадался, что град это замёрзшие частички воды падающие с неба, а дождь — это вода из уплотнившегося воздуха. Так же Анаксимен первый установил существование планет. По Анаксимену начало всего — беспредельный воздух. Из него всё возникает, состоит и внего же всё превращается.

На западном побережье Малой Азии кроме города Милета, в котором возник греческий материализм, выделился город Эфес — родина философа Гераклита. Родился Гераклит приблизительно в середине 40-х годов 6 века до нашей эры (544 или 540 г.г.). Происходил родом из аристократической семьи. Зрелая часть жизни Гераклита относится ко времени, когда на Ближнем Востоке, примыкавшем к Ионийскому греческому побережью, господствовали персы. Персидская монархия стремилась распространить свои владения на запад. Гераклит был современником неудавшегося восстания покоренных персами греческих городов против победителей.

Политическое мировоззрение Гераклита отразилось в некоторых его произведениях. Он враждебно относился к демократической власти, которая пришла в город на смену власти старинной родовой аристократии. По мнению Гераклита властью должно обладать меньшинство «лучших». Не лестно он отзывается о руководителях своего города : «Каков же у них ум и рассудок? Они верят народным певцам и учитель их — толпа. Толпа же набивает брюхо, подобно скоту. Ибо не знают они, что много дурных, мало хороших» . Большинство жителей было не на стороне аристократии, поэтому его произведения носили духовный, а не политический оттенок.

В отличие от милетских ученых-материалистов, Гераклит был не столько «физик» или «физиолог», сколько «богослов». В уединении, питаясь быльем и травами, он написал свою книгу «О природе». Она состояла из трех частей . В первой речь шла о самой природе , во второй рассказывалось о государстве , а в третьей о боге .

До нас мало дошло отрывков первой части, но есть утверждения, что мышление Гераклита о физической природе светил и их движении, имеют большое сходство со взглядами древних египтян. Египтяне были не только богословами, но также астрономами и математиками.

Чрезвычайно важная и оригинальная по своему содержанию, во многом трудная для понимая (отсюда прозвище Гераклита «темный» ) эта книга высоко ценилась поздними античными писателями и часто цитировалась ими.

Невозможность повлиять на общественную политическую жизнь родного города, где торжествовала власть демоса (т.е. народа) привела Гераклита к явному пессимизму во взглядах на жизнь. Отсюда древние дали ему второе прозвище — «плачущий» , в отличие от Демокрита, который звался «смеющийся». По-видимому Гераклит смотрит на рождение, как на несчастье: «Родившись, люди хотят жить и умереть или, скорее, найти покой, и оставляют детей, чтобы и те умирали».

Ни пессимизм, ни политическая борьба не ослабили проницательности, с которой Гераклит наблюдал и постигал изменения в жизни людей и в природе. Оценка этих наблюдений была отрицательной, мрачной, но роль этих изменений для человека и для природы он понял очень глубоко.

По Гераклиту — движение — общий процесс мировой жизни. Оно распространяется на всю природу, на все ее предметы и явления. «Всё движется и ничто не покоится и уподобляясь течению реки, невозможно дважды войти в ту же самую реку».

Первоначалом Гераклит считает огонь . «Этот мировой порядок не создал никто из богово, ни из людей, он всегда был, есть и будет вечно живым огнём мерами вспыхивающим и марами угасающим» . В этом тексте древнегреческий философ утверждает, что всё возникает из одного и что всё возникшее становится одним. Это «одно» первовещество — огонь . Из этого утверждения можно сделать вывод, что Гераклит по существу — материалист.

Бытие, по Гераклиту, имеет три важные характеристики:

  • Огонь — это наиболее подвижное, изменчивое явление в природе.
  • Отрицание того, что мир сотворён кем-либо из богов или людей;
      Вечно живой огонь пламенеет не беспорядочно, а мерами. То есть существует строгая ритмичность мирового процесса, строгий правильный порядок мирового строя.

Сохранилось несколько фрагментов сочинения Гераклита, в которых он говорит, что процесс изменения в природеесть борьба противоположностей . Борющиеся противоположности не просто сосуществуют, а переходят одна в другую и при этом переходе сохраняется тождественная основа , то есть всё в природе взаимосвязано. «Холодное становится теплым, теплое — холодным, влажное — сухим, сухое — влажным».

При постоянном движении, изменении, переходах явлений в противоположное, существует относительность всех свойств вещей. Гераклит понимает относительность качеств вещей наблюдая за людьми и животными. «Ослы солому предпочли золоту» . Стало быть ценность золота относительна. В глазах людей оно представляется высочайшим богатством, но для ослов ценнее солома, корм. «Бессмертные — смертны, смертные — бессмертны: жизнь одних есть смерть других и смерть одних есть жизнь других» . Относительность свойств распространяется на эстетические оценки и на оценки, касающиеся человеческой мудрости и нравственных качеств.

Гераклит — один из первых античных философов, от которого сохранились тексты о познании . Гераклит проявлял большой интерес к проблеме познания. В отличие от Ксенофана, он подходит к вопросу о познании более глубоко. Высказываясь о душе человека, Гераклит подчеркивает ее неисчерпаемость, безграничие.
В познании природы Гераклит утверждает, что : «Природа любит скрываться» . Это означает, что если мы хотим получить ответы на вопросы, касающиеся природы, то должны приложить некоторые усилия, познания не лежат на поверхности.

Проблема истинного знания не сводится к количеству накопленных знаний. Конечно философы обязаны обладать большими познаниями. Мудрость, в понимании Гераклита, не совпадает с многознанием или эрудицией, «Многознание не научит уму» . Какова у человека душа, таковы и его знания. Но чувства, по Гераклиту, не могут дать полного знания о природе вещей. Такое знание дает нам только мышление. Мышление и чувства неразрывны и дополняют друг друга, помогая нам в познании существующего мира. Гераклит уверен, что всем людям дано познать себя и быть разумными.

В истории философии нового времени Гераклит привлекал внимание многих философов, которые высоко ценили диалектику. Таким образом он привлёк к себе внимание Гегеля. Гегель заявил, что в философии Гераклита много ценных познаний, которые он включил в собственную философию, хотя и был идеалистом.

1. Асмус В.Ф. Античная философия
М., издательство «Высшая школа», 1976 год (2-е изд.)
Рецензент: Д-р философских наук, профессор М.Ф. Овсянников

2. Блинников Л.В. Великие философы. Словарь-справочник.
М., издательская корпорация «Логос», 1998 год (2-е изд.)
Рецензенты: Д-ра философских наук М.С. Козлова, А.П. Огурцов

источник

Учение Гераклита (ок. 540 – ок. 480 до н.э.) не только один из образцов раннего древнегреческого материализма, но и замечательный образец древнегреческой

диалектики. Зрелая часть жизни Гераклита относится ко времени, когда на Ближнем Востоке господствовали персы. Гераклит был современником неудавшегося восстания покорённых персами греческих городов. Гераклит жил в Эфесе, торговом городе на западном побережье Малой Азии. По происхождению Гераклит был аристократом и враждебно относился к демократии. Однако от общественно-политической жизни он уклонялся. В уединении он написал свою книгу «О природе», которая состоит из трёх частей: 1) о природе самой; 2) о государстве; 3) о Боге. Чрезвычайно оригинальная, сжатая, во многом трудная, книга Гераклита высоко ценилась античными писателями. Благодаря ей мы можем узнать о мировоззрении Гераклита. Невозможность оказать ощутимое влияние на ход дел в общественно-политической жизни родного города, где торжествовала власть демоса, привела Гераклита к пессимизму во взглядах на жизнь. Но ни пессимизм, ни аристократизм не ослабили проницательность, с которой Гераклит наблюдал и постигал изменчивость в общественной жизни и в природе. Движение – наиболее общая характеристика процесса мировой жизни, оно распространяется на всю природу, на все её предметы и явления. Вечное движение – есть вечное изменение. Мысль о всеобщности движения тесно связана с диалектическим пониманием самого процесса движения. Гераклит утверждает, что из факта движения и непрерывной изменчивости всех вещей следует противоречивый характер их существования, так как о каждом движущемся предмете необходимо одновременно утверждать, что поскольку он движется, он и существует и не существует в одно и то же время. Будучи универсальным, т.е. охватывая все явления, движение имеет единую основу. Это единство запечатлено строгой закономерностью. Первоначало, по Гераклиту – это огонь, так как он наиболее подвижное и изменчивое явление природы. Гераклит отрицает факт сотворения мира богами. Гераклит мыслит о строгой правильности мирового строя. Вечно живой огонь пламенеет не беспорядочно, а вспыхивает мерами и мерами же угасает. Возможно, что Гераклит впервые почерпнул понятие о закономерности из наблюдений не столько над природой, сколько над политической жизнью общества.

Гераклиту также принадлежит учение об относительности. Ни одна вещь в природе не является безотносительной. Примеры, доказывающие относительность свойств и качеств, Гераклит черпает из жизни людей и животных. «Ослы солому предпочли бы золоту». Отсюда следует, что золото не является абсолютной ценностью. «Люди считают, что они очищаются когда купаются в воде, свиньи в грязи, а птицы в пыли».

Гераклита также интересовала проблема познания. Познание природы даётся человеку нелегко. Ответы на вопросы познания не лежат на поверхности вещей. Проблема истинного познания не сводится к количеству знаний. Мудрость не совпадает с эрудицией. Познание зависит от человеческой души. Душа должна быть негрубой. К истинному познанию человека приводит процесс мышления.

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Лучшие изречения: Для студентов недели бывают четные, нечетные и зачетные. 9454 — | 7442 — или читать все.

источник

В более развитом виде с проблемой соотношения всеобщей необходимости (единого основания бытия) и индивидуальных существований мы встречаемся у Гераклита Эфесского (ок. 520 — ок. 460 до н. э.), мировоззрение которого схоже с мировоззрением Анаксимандра. Философские и физические истины у

Гераклита имеют одновременно нравственный смысл. Гераклит — и мудрец, и ученый, и моралист. Он обобщает, объясняет и одновременно оценивает. В отдельных своих высказываниях он предстает как пророчествующий оракул. До нас дошли многочисленные свидетельства о Гераклите древних авторов и

Читайте также:  Ничто так не мешает видеть как точка зрения эссе

свыше 120 фрагментов из его философского сочинения «О природе» (по другим источникам — «Музы»). Большинство этих фрагментов имеет этическое содержание или обладает социально-нравственным подтекстом. Они позволяют достаточно полно реконструировать взгляды мыслителя из Эфеса, прозванного за сложность идей и стиля Темным.

Мир, по Гераклиту, характеризуется внутренним единством. Его первоначальной основой, сущностью является логос, который есть мудрое само по себе и одновременно огонь. Космос не создан ни богом, ни человеком, он «был, есть и будет вечно живым огнем, мерами загорающимся и мерами потухающим». Как бы ни понимать логос с философской и естественнонаучной точек зрения, бесспорно то, что он представляет собой единую и единственную основу вселенной, принцип, закон, объясняющий многообразие мира. Логос придает действительности соразмерность, разумный смысл («У бога прекрасно все, и хорошо, и справедливо»), логос является одновременно критерием оценки («Мудрость состоит в том, чтобы говорить истинное и чтобы, прислушиваясь к природе, поступать с ней сообразно») и высшим судьей («. грядущий огонь все будет отделять и связывать»).

Хотя логос правит всем, «большинство людей живет так, как если бы имело собственное понимание». Гераклит здесь говорит о том же самом противоречии, что и Анаксимандр, но сфера его действия у Гераклита ограничена бытием людей. Тем самым он сделал важный шаг в направлении преодоления донаучного мифологического мышления, не проводившего различия между природным и социальным, и уточнения этической проблемы как проблемы человеческой. Отношение: апейрон и отдельные вещи — заменяется новым: логос и отдельные люди.

Отход (отклонение, отчуждение) от логоса непосредственно обнаруживается в двух формах. Во-первых, люди останавливаются на поверхности обыденных знаний, не поднимаются до познания мира в его цельности, подобно Гесиоду, который знает весьма много, но не знает самого главного и важного, что «день и ночь — одно». Частным случаем такой ограниченности являются религиозно-мифологические предрассудки. В познании видимых, явных вещей людям свойственно ошибаться. Поверхностные знания оборачиваются многообразием мнений, которые, с точки зрения Гераклита, являются источником раздоров, конфликтов; «собаки лают на тех, кого они не знают». Во-вторых, свидетельство отпадения людей от логоса – их прозябание в чувственно-телесных удовольствиях. Люди алчны, тщеславны, гоняются за богатством, ведут скотский образ жизни. В оценке реальных индивидов философ суров, беспощаден, почти мизантропичен. Он уподобляет их быкам, нашедшим горох для еды, свиньям, наслаждающимся грязью, ослам, которые «золоту предпочли бы солому».

Непонимание внутренней сущности мира и погоня за наслаждениями идут рука об руку, они, с точки зрения Гераклита, взаимосвязаны и составляют одно и то же. По мнению философа, стремление к алчности и тщеславию есть выражение дурного неразумия. Есть у него и такое высказывание: «Невежество лучше скрывать, но это затруднительно при распущенности и за чашею вина». Порочность людей в том, что они в познании и реальном образе жизни попирают требования логоса. По мнению философа, в мире царит одна причина, один закон – логос.

Логос — своего рода разменная монета космоса («И из всего — одно, и из одного — всё»), единая «мера (теtron) изменяющихся вещей. «. Если бы люди следовали его требованиям, то их поведение было бы одинаковым с точки зрения его ценностного содержания и общество не разъедало бы многообразие стремлений. В действительности, однако, это не так. Каждый подвержен своим предрассудкам, стремится к частным интересам, превыше всего ставит свои удовольствия. В этом многообразии жизненных целей — коренной недостаток человеческого поведения, свидетельство отступления от логоса. Пафосом гераклитовского морализирования является критика наметившейся индивидуализации поведения.

В чем причина отклонения людей от логоса? Ответ, который дает Гераклит на этот вопрос, ясно показывает, что его этика тесно переплетена с натурфилософией и в известном смысле совпадает с нею: люди сопротивляются логосу вследствие увлажнения их душ. Наиболее определенно Гераклит формулирует свою мысль в следующем высказывании: «Сухое сияние — психея мудрейшая и наилучшая». Жизненность души человека — в ее связи с мировым огнем, всеобщим законом. Связь эта чисто природного свойства. Сухости логоса противостоит влажность земли. Противоположное огню-логосу влажное начало также представлено в человеческой душе. В борьбе этих двух начал — огненного и влажного – существует человек, их конкретное взаимоотношение определяет его близость к мировому закону, а соответственно и его нравственные качества.

Своевольное отклонение людей от логоса, по его мнению, преодолимо. Поскольку способность мыслить и познавать, присуща всем людям, каждый живой человек, как бы далеко в своем реальном бытии он ни отошел от всеобщего, сохраняет непосредственную связь с логосом.

У Гераклита мы находим уже большой интерес к проблеме познания. Он выразительно оттеняет трудности, стоящие перед человеком на пути к познанию, неисчерпаемость предмета изучения.

Гераклит говорит: «Природа. любит скрываться». Это значит, что познание природы дается человеку нелегко. Ответы на задачи познания не лежат на поверхности вещей. Необходимы большие усилия, чтобы проникнуть в истинную природу вещей.

«Люди, — говорит здесь Гераклит, — обманываются относительно познания видимых [вещей]; подобно Гомеру, который был мудрее всех эллинов, взятых вместе».

Проблема истинного знания не сводится к вопросу о количестве накопленных знаний. Правда, для философского постижения истинной природы вещей необходимо обладание большими познаниями: «Ибо очень много должны знать мужи философы».

Однако отсюда вовсе не следует, будто задача философского познания истинной природы вещей может быть решена простым приумножением или коллекционированием знаний. Мудрость, как ее понимает Гераклит, не совпадает с многознанием, или эрудицией: «Многознание не научает уму. Ибо, в противном случае, оно научило бы Гесиода и Пифагора, а также Ксенофана и Гекатея».

Гераклит не только возражает против слепого накопления знаний, не пронизанных светом постигающей философской мысли. Он также возражает против безотчетного следования традиции, против некритического заимствования чужих взглядов. В 74-м фрагменте об этом сказано очень выразительно: «Не должно поступать как дети родителей, то есть выражаясь попросту: так, как мы переняли». Это и значит: не следует что-либо перенимать некритически, догматически.

В принципе мышление — одно для всех людей. Все «желающие говорить разумно должны опираться на это всеобщее, подобно тому, как государство [зиждется] на законе, и даже еще крепче».

Однако, несмотря на это постоянное общение, люди, по убеждению Гераклита, в своем большинстве расходятся с «законом», или «разумом» («логосом»). И Гераклит задается вопросом о том, почему это происходит. Объяснение Гераклита проливает свет на его взгляд относительно чувственного познания. В 107-м фрагменте он говорит: «Плохие свидетели глаза и уши у людей, которые имеют грубые души».

Он говорит, что внешние чувства не дают истинного знания только тем людям, у которых грубые души. Стало быть, дело не в самих внешних чувствах, а в том, каковы люди, обладающие этими чувствами. У кого души не грубые, у того и внешние чувства способны давать истинное знание.

Но чувства, по Гераклиту, не могут дать полного, окончательного знания о природе вещей. Такое знание дает нам только мышление. Однако мышление Гераклит представлял себе, по всей видимости, как познавательную деятельность, не отдельную от чувств, а завершающую деятельность внешних чувств, способную приводить людей, души которых не грубы, к истинному познанию. Может быть, в этом смысле Гераклит говорит в 112-м фрагменте, что «мышление есть величайшее превосходство, и мудрость состоит в том, чтобы говорить истину и, прислушиваясь к голосу природы, поступать согласно с ней».

Мудрость отвлекается и отвращается от всего, что не есть истина. Таков, надо полагать, смысл 108-го фрагмента, в котором Гераклит заявляет: «Из тех, чьи речи я слышал, ни один не дошел до познания, что мудрость есть от всего отрешенное» [там же].

Но хотя большинству людей недоступно истинное познание и хотя большинство не знает правящего миром «логоса», Гераклит вовсе не считает такое положение вещей неизбежным. В принципе Гераклит полагает способность к истинному познанию общей для всех людей, а человеческий род — причастным к разуму. «Всем людям дано познавать самих себя и быть разумными».

источник

В статье приводятся факты из биографии великого греческого философа Гераклита и основные положения его философского учения.

Историки и по сей день не могут договориться о дате рождения великого греческого философа. Называются различные версии: от 544 года до нашей эры до 540. Известно одно: примерно в это время и родился потомок легендарного Андрокла, основателя полиса Эфес.

Рождённый в семье басилевса, Гераклит, несомненно, получил прекрасное образование, однако сведений об учителях не сохранилось. Этого античного мыслителя описывали как очень мрачного, вдумчивого и презирающего толпу человека. Его называли Тёмным (из-за витиеватой и непонятной манеры излагать свои мысли) или Мрачным, иногда плачущим философом. Утверждается, по мнению Страбона, что потомок благородного царского рода добровольно отказался от власти в пользу своего брата. Убеждения и философия Гераклита не принимали демократию. Скорее всего, это была форма протеста против установившейся новой политической системы.

Диоген Лаэртский сообщает о его уединённом образе жизни аскета и отшельника. Сложно сказать, что послужило толчком, приведшим этого мыслителя к практически полной изоляции. По одной из версий, после остракизма Гермодора Гераклит не видел себя в общественной жизни родного полиса, считал, что изгнание его друга нанесло непоправимый урон для общественного блага города. Тем не менее, он удаляется в горы и питается «подножным кормом», затаив презрение к роду человеческому. Мелисс Самосский навещал гордого отшельника. Возможно, благодаря решительным действиям храброго флотоводца мир и узнал философию Гераклита Эфесского, представившего его общественности.

Существуют разные версии ухода из жизни мыслителя. По одной из них, Гераклита живьём растерзали собаки. Иные источники утверждают, что он умер, измазав себя навозом. Марк Аврелий, вероятно, приводит более достоверную версию. По его свидетельству, Гераклит был болен водянкой и, возможно, навоз представлялся одним из способов избавления от недуга, по мнению античных целителей.

Помимо философии Гераклита в эллинистическом мире существовало около трёхсот учений, о которых упоминали древнеримские исследователи. Особое внимание уделяется трём школам: ионийская (или милетская), пифагорейская и элейская.

Основатель пифагорейской школы – Пифагор Самосский.

Представители этого учения считали, что миропорядок держался на правильных соотношения цифр, форм и пропорций. Они развили учение о Душе, ее переселении и последующем освобождении путём нравственного и физического очищения. Познание мира сводилось к изучению чисел и математических законов, которые, по их мнению, управляли миром.

Основателями элейской философской школы были Парменид, Зенон и Мелисс Самосский. Целостность мира они рассматривали с позиции принципа единого неделимого объекта. Для философов этой школы олицетворением его было бытие, которое при изменчивости природы вещей остаётся неизменным.

Про милетскую школу необходимо сказать отдельно, так как античная философия Гераклита последовательно критиковала это учение.

Яркими представителями этой школы и ее основателями являются Фалес, Анаксимандр, Анаксимен и Анаксагор.

Современное разделение года на дни подарил нам Фалес, а также дал мощный толчок к зарождению таких наук, как философия, математика, изучал естествознание. Первым сформулировал основы геометрии.

Анаксимандр вывел первоначало из четырёх элементов в многогранной природе.

Воздух, по мнению Анаксимена, являлся первоэлементом. Разряженный воздух трансформировался в огонь.

Анаксагор ввёл понятие Нуса (ума), создающего космос из беспорядочных комбинаций различных стихий.

Милетская школа — это первое натурфилософское учение или протофилософия, как её ещё называют современные исследователи, для которой характерно отсутствие терминологии и противопоставление на материальное и идеальное (духовное).

Излагая философию Гераклита кратко, необходимо поместить Бога, как связующее звено, в центр. Бог, по его мнению, соединяет все противоположности в единое целое. Логос есть Бог. Как пример он вводит образ лиры и лука. Философия Гераклита интерпретирует это так: с одной стороны эти предметы находятся в бинарной оппозиции друг к другу по своему назначению. Лук — олицетворяет разрушение и смерть, Лира — это гармония и красота. С другой стороны, эти предметы существуют и могут выполнять свои функции лишь при соединении двух противоположных концов – тетивы и струны. Иными словами, по мнению философа, все в мире рождается лишь благодаря противостоянию друг другу. Этим он упорно отстаивал идею равенства двух противоположностей. Одно не может существовать без другого.

Философия Гераклита и милетская школа мыслителей, имея на первый взгляд общий подход к определению первоосновы, разнятся в понимании основ первовещества и его качества. Милетцы рассматривали первовещество в качестве основы жизни, первоматерии, из которой всё возникает и потом в неё возвращается. У Гераклита тоже есть понятие первовещества – «вечно живой огонь». Но он не является первоосновой для других вещей, потому что всё в мире тождественно друг другу. Огонь играет роль скорее символа, чем первоосновы. Постоянство мыслитель рассматривает не как первооснову, а как движение к изменению: «всё течёт, всё меняется». Философ вывел постоянную закономерность, которую обозначил как Логос. Космический Логос – гармоничное целое, которое, по убеждению Гераклита, большинство людей не способно понять. Внутри этой системы всё видоизменяется в соответствии с законами взаимоперехода, но Логос остаётся неизменным и постоянным. Таким образом, мир хоть и динамичен, но сохраняет свою стабильность.

Философия Гераклита помещает закон, а не ветхие обычаи и традиции, на вершину всех общественных отношений. Озвучивая тем самым принцип «Перед законом все равны». Гераклит нелестно отзывался о демократии, считая её властью толпы, которую он сравнивал со скотом, бездумно набивающим своё брюхо. Власть необходимо отдать только лучшим, которых всегда меньшинство. Этим он отстаивал убеждения о необходимости власти аристократии. Возможно, даже его уход в горы был связан с тем, что в своё время он потерпел полный крах на политической арене. Дело в том, что все античные философы и мыслители были политиками, имеющими живой интерес к государственному управлению. В то же время сохранились сведения, что Гераклит демонстративно отказывался от законотворчества и публичных полемик, мотивируя это тем, что в Эфесе уже пришли к власти «недостойные».

Демокрит родился примерно в 460 году до н. э. Много путешествовал, изучал философию разных народов: от Эфиопии до Индии. Встречался с Гиппократом, который охарактеризовал его как умнейшего человека. Любил уединение и частенько предавался безудержному хохоту, настолько мелочными казались ему копошащиеся в своей суете людишки. Философия Демокрита и Гераклита является общим достоянием европейской античной культуры. Этих мыслителей нередко противопоставляли друг другу: Гераклит, выходя на люди, плакал, а вот Демокрит, наоборот, во всём находил смешное. Смех и слёзы для античных мыслителей были допустимыми реакциями в ответ на безумие человеческой жизни, а также олицетворяли мудрость. Тем самым два великих философа были живым воплощением представлений древних людей о том, какими должны быть настоящие мудрецы.

Философию и учение Гераклита называют основой диалектики. Именно он ввёл в философию понятие о единстве борьбы противоположностей. Этим он оказал огромное влияние на Платона, который через Кратила познакомился с этим законом и далее развивал его. Представляя абсолютно сущее как процесс, Гераклит как бы сводит бытие к быванию, и это легко может привести к отрицанию закона равенства (А = А). Поскольку всё течёт и всё меняется и ничто не пребывает в постоянном, любое познание невозможно, так как нельзя утверждать однозначно о чём-либо из-за его изменчивости.

Гераклита критиковал Аристотель. Ницше, Гегель и многие другие мыслители, восхищаясь философом, также критиковали многие положения в его учении. В любом случае, если есть идеи, о которых спорят до сих пор, следовательно, они актуальны, потому продолжает жить и их создатель.

Философия Древней Греции находилась в начале пути познания и понимания Мира, но благодаря пытливости ума её первых адептов, нам, потомкам, достался фундамент, на котором мы и ваяем храм современной науки.

источник

Относительно Гераклита имеются две хронологические версии. Более достоверная относит время расцвета его творчества к 504 – 501 гг., вторая – к 460 – 459 – 456 – 455 гг. до н.э.

Гераклит принадлежал к знатному эфесскому роду; от своей должности басилевса он отказался в пользу брата. К своему городу Гераклит питал чувство ненависти и презрения, так как эфесяне изгнали его брата Гермодора, которого он считал лучшим человеком.

В древности славился труд Peri physeos «О природе» (название не принадлежит самому Гераклиту)55. Дильс считает, что это произведение сплошь состояло из афоризмов. Установившееся за Гераклитом прозвище «Темный» нельзя объяснить ни преднамеренной неясностью (как думал Цицерон, De finib. II 5, 15), ни стилистической небрежностью (как думали античные риторы вслед за Аристотелем Rhet. III 5), ни желанием заставить своих читателей плодотворно потрудиться над его сочинением (как думал Плотин IV 8, 1). Это эсхило-пиндаровская, архаически-торжественная темнота, за которой скрыт тщательно выработанный стиль56. Этот стиль неотделим от самой философии и эстетики Гераклита и требует специального изучения. Он придает новый смысл тому общему гераклитовскому учению, которое, как и вся классическая эстетика, трактует о живых стихиях, об их вечном становлении, о наличии в них устойчивых моментов.

Вместе с этим выясняется и отношение Гераклита к рассмотренным выше элейцам и милетцам. Все они – и элейцы, и милетцы, и Гераклит – учат о всеобщем становлении вещей, о всеобщей непрерывности и о сплошном континууме, в котором тонут отдельные вещи и категории. Но элейцы выдвинули на первый план самое понятие непрерывности, или континуума, отставивши раздельную и подвижную множественность вещей на второй план, поскольку она оказалась у них предметом только чувственного ощущения, но никак не познания путем разума. Милетцы тоже признают всеобщий континуум, но они конструируют его путем непрерывного перехода одних элементов материи в другие. У них, таким образом, материал в своих элементах фиксируется уже более определенно, хотя и взаимное превращение в одном непрерывном потоке остается незыблемым. Гераклит идет еще дальше в выдвижении на первый план отдельных изолированных вещей. Это уже не просто элементы вещей, а самые вещи. И тем не менее все эти вещи, при всех их взаимных различиях, все же необходимо вечно и непрерывно переходят у него одна в другую, так что общий космический континуум все равно остается незыблемым. Поэтому эстетику Гераклита и нужно назвать эстетикой общематериального континуума, имея в виду взаимное и непрерывное превращение у него не только элементов вещей, но и самих вещей, как бы они ни были между собою различны.

2. Возможность разных подходов

Гераклит ни в какой мере не является философом настолько, чтобы формулировать свое учение в точных и ясных категориях и чтобы осознавать свою собственную мыслительную методологию. Его писания – это отнюдь не философия, а скорее поэзия и, в частности, лирика. Не говоря уже о том, что его речь и с внешней стороны уснащена многочисленными фигурами и, вероятно, не была чужда даже стихотворных размеров, дошедшие до нас фрагменты поражают своей внутренней темной символикой и удивляют упорным стремлением исключать всякое отвлеченное, научное, систематическое философствование. Философию и эстетику Гераклита в сущности так же трудно вскрыть, как и философию Гомера. Конечно, не существует человека вообще без идеологии, не существует и поэта без того или иного философского мировоззрения. Есть философия Пушкина, есть и философия Тургенева. Но как добраться до такой философии? Как ее формулировать?

Предложенная выше точка зрения на Гераклита по необходимости является весьма произвольной и условной, хотя большинство историков философии считает ее единственно возможной и безусловной. Однако, считать учение о противоположностях единственно правильной точкой зрения на Гераклита, совершенно невозможно. И это потому, что Гераклит сам совершенно чужд всяких отвлеченных категорий; если он говорит о противоположностях, то исключительно при помощи интуитивно данных поэтических картин. Раз перед нами поэзия, то подходов к ней может быть бесчисленное количество, так как ко всему живому можно подходить с любой произвольной точки зрения. Когда дано четкое логическое понятие, мы не вправе что-нибудь в нем менять и не вправе понимать его по-своему. Когда же дан поэтический образ или мифический символ, то единство подходов рушится, и содержащаяся здесь необходимым образом иррациональность всегда делает тот или иной логический подход неадекватным и условным. Музыку нельзя целиком выразить в слове, ибо иначе не было бы смысла в существовании музыки отдельно и независимо от слова. Но точно так же невозможно целиком выразить в понятии и поэзию, а тем более мифологию. Тут всегда возможны все новые и новые логические оттенки в понимании.

Вот почему вопрос о стиле Гераклита есть вопрос самый важный и существенный. Только самый стиль его эстетики и философии покажет нам, насколько проводимая здесь точка зрения единства и борьбы противоположностей является для него условной и не единственной.

1. Развертывание эстетики Гераклита

а) Чтобы ответить на вопрос, что такое красота по Гераклиту, мы должны были бы повторить все те образы и категории, которые перечислены выше. Систематизировав их, можно получить следующие тезисы.

Красота есть огонь и основанный на нем круговорот стихий.

Красота есть логос, мысль, мышление, мудрость, всеобщий закон.

а. Красота есть поток, море бытия, молния, война, раздор, золото.
Красота есть душа, светлое и теплое испарение, гармония противоположностей.
Красота есть нечто подобное лире и луку. Она – вечность в виде играющего дитяти.

а. Красота есть космос.
Красота есть космическая ритмика.
Красота есть вечность.

а. Красота есть демоническая индивидуальность.
Красота есть сухой блеск души.
Красота есть мудрость, логос и символ, творчески зарождаемые в душе.

Красота есть время, необходимость боги и судьба.

Эти шесть тезисов, легко развиваемые в шесть групп тезисов, следует понимать совершенно тождественно: красота как огонь есть совершенно то же самое, что красота как логос, ум; красота как логос совершенно неотличима от красоты как души, как гармонии, как судьбы. Это разные аспекты одного и то же.

Учитывая неразработанность философскo-эстетической терминологии в эпоху Гераклита, невозможно требовать, чтобы эти тезисы были буквально формулированы самим же Гераклитом. Иной раз он и совсем не снабжает эти предметы соответствующей эстетической характеристикой. Иной же раз он пользуется общими определениями. Так, например, (В64) огонь «вечен», «разумен» (phronimon), (В30) «вечно живой», «причина устроения мира», (В65) избыток (на стадии мирового пожара); (А8) логос – «сперма рождения вселенной и мера назначенного круга времени»; (В 112) «мышление есть величайшее превосходство (arete megiste)»; (В118) душа с сухим блеском – «мудрейшая и наилучшая (ariste)»; (В54) «скрытая гармония сильнее (creitton) явной», и т.д. Все эти определения – вечность, разумность, жизнь, величина, хорошее, превосходное, сила, избыток, сперма рождения, размеренность процесса и т.д. – показатель полной неотличимости эстетического от внеэстетического, от самых общих положительных оценок в жизни, в сознании, в бытии. Даже там, где Гераклит употребляет эпитет «прекрасный», не возникает полной дифференциации эстетического от внеэстетического (В8.102.124). С исторической точки зрения, это – только еще почва для будущей эстетики, интуитивное лоно для развитой эстетической терминологии. Но иначе не может и быть, так как вся досократика возникает на почве первичного противопоставления человеческого субъекта и мифологии, без всякого развертывания и дифференцирования этого субъекта. В нем пока еще не только не разграничены функции эстетические и этические, но то и другое еще не отграничено от физического. Это еще синтетическая мифология, хотя уже и на стадии антиантропоморфизма.

б) Эстетику Гераклита можно изложить и иначе, стремясь к меньшей буквальности и вводя те или иные произвольные точки зрения. Подобной точкой зрения может служить выдвижение на первый план формально-эстетических сторон бытия. Для большинства само собой разумеется, что в бытии есть эстетическая сторона и что она по существу своему более формальна, чем само бытие. Однако, как это ни понятно людям, воспринявшим теории европейской эстетики, такая точка зрения в отношении Гераклита совершенно произвольна. Гераклит не отделяет эстетической сферы от онтологической и принципиально не может понимать эстетическое как формальное. Но мы, конечно, можем так подойти к Гераклиту.

С этой точки зрения мы, очевидно, должны абстрагироваться от «огненной» натурфилософии и выдвинуть на первый план логос, мысль, мышление, мудрость; абстрагироваться от потока, молнии и войны и подчеркивать душу, размеренность и совпадение противоположностей. С этой точки зрения должны в значительной мере потерять свое значение и образы лиры, лука и играющего дитяти. Обычно говорят: «Ну какое значение могут иметь эти поэтические образы? Ведь это только ничего не говорящие метафоры!» На деле же образы эти вовсе не имеют у Гераклита только одну поэтическую функцию и меньше всего являются метафорами; их отстранение как поэтических метафор вызвано совершенно негераклитовским подходом к Гераклиту как к формально-эстетическому исследователю, оперирующему абстрактно-логическими категориями.

Встав на эту точку зрения, мы получим то, что и говорится обыкновенно об эстетике Гераклита: красота у него есть мировой вселенский логос, божественно-мировая мудрость, проявляющая себя в виде ритмически-размеренного протекания мировых, природных и человеческих процессов. Спорить против этого невозможно, ибо это у Гераклита, несомненно, есть. Но это так же недостаточно, как если бы мы из всей симфонии выделили только игру барабана и, заметивши здесь строгую ритмическую смену, сказали бы: вот сущность этой симфонии. Мы забыли бы здесь все прочие инструменты и всю их красочность, мы отстранили бы всю внутреннюю форму и структуру симфонии, ее чувства и настроения, ее идеи и образы, но мы, конечно, в своем утверждении были бы совершенно правы, ибо, как-никак, но барабанная партия в симфонии действительно существует, и она именно такова, какой мы ее рисуем.

в) Точно так же имеет полное право на существование и тот подход к Гераклиту, который направлен на подчеркивание субъективного коррелата эстетического предмета. Толкование логоса как субъективного критерия истины и принципа знания было бы, конечно, весьма грубым искажением Гераклита. Но в дошедших до нас материалах есть указания, дающие повод для подобного толкования. Так, мы уже говорили выше о символах сухого блеска души (В118), мудрости (В102) и логоса (В115), которые самим Гераклитом трактуются как коррелат соответствующего объективного бытия в субъекте. Требуют разъяснения еще две установки Гераклита.

Гераклит учит о демоническом характере (В 119), сводя человеческую индивидуальность к «Демону». Б.Снелль78 правильно подчеркивает, что если индивидуальность человека и есть его демон, это значит, что в таком суждении «преодолевается древнее мифическое понимание», согласно которому все в человеке вкладывается сверху богами, и что сам он ничто. Если Cthos человека и есть демон, тогда на первый план выдвигается именно сам человек, его личность и внутреннее содержание этой личности.

К этому, однако, надо сделать поправку, чтобы не свести эстетику Гераклита к субъективизму. Именно в В78 читаем: «Человеческий характер (;thos) неразумен, божественный же разумен». При формальном подходе к Гераклиту противоречие между В119 и В78 совершенно очевидно. Но по существу тут, конечно, нет никакого противоречия: то, что в человеке индивидуально, это уже само по себе божественно (откуда, разумеется, еще нельзя делать вывод, что, по Гераклиту, все божественное есть только субъективно-человеческое). Но в то же время сам-то человек не всегда бывает разумен, даже наоборот (А16), «человек по природе неразумен», так что ему приходится только еще возвыситься до своей человечности, т.е. до своей демоничности.

Итак, первое основание эстетического субъекта, по Гераклиту, – это Cthos человека, который есть его демон79. Что античная эстетика требует для индивидуального субъекта «демоничности», с этим мы будем в дальнейшем весьма часто встречаться. И прежде всего – у Платона (в его учении об Эросе) и у Плотина (в его учении об Эросе как демоне и как душевной аффекции).

Читайте также:  Инфаркт глаза можно ли вернуть зрение

Другую установку Гераклита для эстетического субъекта надо видеть в В93: дельфийский бог «не говорит, не скрывает, но символизирует (semainei)». Еще со времен Шлейермахера установился обычай переводить этот фрагмент в том смысле, что Апполон намекает (deutet an). Так переводят Дильс и Маковельский. Перевод этот не выдерживает критики, semaino80 нигде не значит «намекаю». Оно значит «даю знак», «говорю символами», «символизирую». Достаточно вспомнить известный рассказ Геродота (I 53) об оракуле Креза: «Если ты перейдешь Галис, ты разрушишь великое царство». Поскольку здесь не сказано, какое именно царство разрушит Крез (может быть, и свое собственное), постольку оракул этот тут не просто «говорит», как не просто «скрывает», но именно «говорит символами», дает нечто среднее между знанием и незнанием. Б.Снелль очень удачно вспоминает тут старые и весьма толковые комментарии Ф.Лассаля (I 20 слл.), понимавшего аналогично и самый логос Гераклита (т.е. как видимый, например, огненный, символ невидимого единства и разумной общности всего мира). Для Гераклита эта черта, действительно, весьма характерна. От поэтов он отличается именно тем, что обычные взгляды тогдашних греков он углубляет, превращает из непосредственных наблюдений в двухплановые символы и тем лишает их первоначальной поэтической функции. Ведь и Гомер (Ил. ХVIII 309) говорил об «общем Эниалии», а Архилох (38 D.) – об «общем для людей Аресе». Но насколько же глубже и символичнее суждение Гераклита о том, что (В80) «война всеобща»!

Таким образом раскрывается содержание эстетического субъекта по Гераклиту. Человек находится под наитием демона. Демон этот совершенно интимен для него. Он является его конкретной индивидуальностью. Осознавая этого демона – самого себя, человек собирает свой ум, рассеянный повседневной текучестью, в сухой блеск умозрения; это делает его «мудрым» в творчестве, и он ощущает в своей душе творческий («себя самого умножающий») логос, в котором он узнает логос вселенский; и, наконец, восприявший эти «демонические» дары и творчески их переработавший, он «уже» не говорит, не скрывает, но «вещает», «рождает символы». Из всего этого совершенно ясно, что тут эстетическое сознание еще не отделилось от религиозного. Однако, гераклитовская картина эстетически-творящего субъекта уже не есть антропоморфизм, когда всякое вдохновение и творчество просто вкладывается в человека богами. Эта картина антиантропоморфична.

г) Рассмотрим еще один подход к эстетике Гераклита. Гераклит часто говорит о противоположностях, блещет афоризмами об их совпадении, дает определенный образ всеобщего раздора и борьбы. И если Гераклита рассмотреть с точки зрения единства и борьбы противоположностей, его эстетика превратится в учение о гармонии противоположностей. Это будет так же правильно и основательно, как и сведение эстетики Гераклита к натурфилософии огня, к учению о Логосе, к формальной метафизике мировой периодичности, к диалектике становления или к мистике оракулов и судьбы.

д) Но где же у Гераклита самая общая философско-эстетическая категория, как подойти к Гераклиту наиболее обще и синтетично, чтобы избежать бесконечного количества частичных подходов? На этот вопрос можно ответить: можно брать любую категорию у Гераклита из указанных выше в §3 п. 3 б, но надо помнить, что ни одна из них не имеет смысла сама по себе и каждая из них тождественна с каждой другой и со всеми вместе. Это же касается и знаменитого учения о гармонии противоположностей. Вся гераклитовская философия и эстетика исходит из полного отождествления общего и единичного, внутреннего и внешнего, логического и материального, идеального и реального. Когда мы в настоящее время говорим о такого рода диалектике, то нас обычно интересует только общее учение о бытии, т.е. о природе и обществе, и мы вовсе не склонны находить здесь эстетику. Однако когда мы начинаем говорить об эстетическом или художественном, то здесь во всяком случае мы не обходимся без указанных отождествлений. И вот историк античной эстетики констатирует почти на каждом шагу у греческих философов это отождествление. Оно было уже у элейцев и милетцев. У Гераклита оно еще ярче. Каждая вещь у него отражает на себе общие судьбы космического огненного логоса. Другими словами, каждая вещь для него не только абсолютно материальна, но и абсолютно символична, поскольку она есть результат тех или других функций мировой абстрактной всеобщности. А поскольку то, на что указывает каждая материальная вещь, является тоже чем-то материальным, можно сказать, что тут перед нами своего рода символический материализм или материалистическая символика.

То же самое следует сказать и о том виде абстрактной всеобщности, которая именуется у Гераклита гармонией противоположностей. Каждый член противоположностей символичен для другого его члена, а каждая пара противоположностей символична для всех других бесчисленных пар противоположностей. Если мы не примем во внимание, что эта гармония есть действие мирового огня и божественного логоса; если мы забудем, что это есть теплое испарение и душа, что это река, море, молния, война, лира, лук, играющий ребенок; если мы не осветим эту гармонию сухим блеском души и огня и не погрузим ее (обязательно одновременно) в мрачную тьму вселенской судьбы и необходимости, то напрасно мы трудились над извлечением этой «гармонии» из гераклитовских материалов и грош цена нашей диалектике.

Приходится много работать, чтобы понять совмещение огня и судьбы у Гералита: это – зловещий огонь мировой жизни и смерти; и не сразу усваивается мысль о том, что и огонь, и ум, и гармония, и хаос, и борьба, и игра есть одно и то же, одна и та же величественная и мрачная, трагическая и невинная и в то же время веселая картина вечности, ритмически вспыхивающей из лона слепой судьбы.

В сравнении с вышеизложенным уже гораздо меньшее значение получают отдельные, может быть, и несомненные заслуги и нововведения Гераклита. Так, вероятно, прав Целлер81, что «логос» в смысле космологическом до Гераклита никогда не употреблялся. Может быть, даже самый термин «философия» впервые ввел именно Гераклит, а не Сократ, как это не без основания предполагает Дильс82 в примечании к В35, «ибо очень много должны знать мужи философы. Все эти (и, вероятно, еще многие другие) нововведения Гераклита – нечто третьестепенное в сравнении с типом его редкостного символического мышления.

2. Наиболее вероятный спецификум

В заключение необходимо сказать, что, несмотря на неспецифичность для Гераклита учения о совпадении противоположностей, историк эстетики, и именно эстетики, а не общей философии, все же располагает некоторой возможностью находить в этом учении нечто более специфически гераклитовское, чем в других учениях. Что оно нисколько не выделяется из всех прочих философских учений Гераклита, это мы знаем. Однако следует обратить внимание на то, что у Гераклита совпадение противоположностей прочно связано с понятием и термином «гармония». Насколько простое совпадение противоположностей есть трафарет для всей досократовской философии, настолько же это совпадение в виде (В8) «прекраснейшей гармонии» является здесь довольно редкой концепцией (во всяком случае, имея в виду дошедшие до нас материалы, мы можем усмотреть нечто подобное только у пифагорейцев)83. Эта концепция имеет ближайшее отношение именно к истории эстетики.

Понятие, вернее, символ гармонии, по Гераклиту, может пониматься двояко. С одной стороны, это совпадение одновременных событий, вещей, предметов, элементов. Тогда возникает понимание каждой вещи наподобие лиры или лука со стрелами, «натяженная», стремящаяся в разные стороны (palintonos) гармония (В51). Но эту «прекраснейшую гармонию» можно понимать и во времени, когда «согласуются» между собою разновременные события и когда, следовательно, получается определенный ритм событий, в частности, так любимая Гераклитом вечная космическая периодика. Тут мы встречаем важную эстетическую категорию – понятие меры, metron и, в частности, вечно периодических мер. (Diog. L. IХ 8 из А1) мир «рождается из огня и вновь обращается в огонь, [и эта смена совершается] периодически в течение всей вечности. Происходит же это по определению судьбы»; (А8) Логос, являющийся «сущностью судьбы», есть «эфирное тело, сперма рождения вселенной и мера назначенного круга времени». (А10) Гераклит принимает «периодические смены состояний неба» и признает это чередование «вечным», там же – возникновение и гибель мира в огне совершается «по некоторым периодам времени», так что он «мерами вспыхивающий и мерами гаснущий». (В30) мир «всегда был, есть и будет вечно живым огнем, который мерами вспыхивает и мерами гаснет»; (В31) огонь «разливается как море и получает свою меру по тому же самому логосу, как было раньше возникновения земли».

Мы видим, таким образом, и на гераклитовском символе гармонии, и на гераклитовском символе меры (мы бы сказали, скорее, ритма), насколько его эстетика и проповедуемая им красота космичны, мифичны, поэтичны, мистико-философичны, хотя в то же время тут перед нами твердая позиция против всякого антропоморфизма, в защиту определенной теории абстрактной всеобщности. Ведь «гармония» и «мера» не есть мифические личности и существа, вроде Афродиты, Эроса или знаменитой Гармонии, дочери Ареса и Афродиты и супруги фиванского царя Кадма. Это – абстрактные понятия, имеющие значение для всякого бытия вообще и потому оказывающиеся определенным видом абстрактной всеобщности. В то же время эти абстрактно-всеобщие понятия являются здесь овеществленными, одушевленными, разумными, роковыми, т.е. им свойственна вся старая мифичность с тем существенным отличием, что теперь мифическим богом стал уже не Арес и не Афродита, а космическая гармония и космический ритм. Вполне целесообразно писать эти слова с большой буквы, хотя они и не есть имена богов и героев в обычном смысле слова.

На примере Гераклита особенно ярко подтверждается то, что говорилось выше о классическом идеале, основанном на противопоставлении свободной человеческой личности мифу и на связанной с этим абсолютизацией физических стихий. Миф перестал быть личностью. Но, поскольку античный миф с самого начала был мифом природным, физическим (в отличие от средневекового и новоевропейского), потеря им антропоморфичности неизбежно приводит к абсолютизации физических стихий. Эта абсолютизация, или обоснование их на самих себе, делала эти стихии носителями свойств всех прежних мифических богов и, прежде всего, вечности, одушевленности, разумности. Текучая, непостоянная физическая стихия (а иной она и не может быть), оставаясь самой собой, в то же время интерпретировалась как мифическая сущность. Но управлять стихией – фактом стихии – миф уже не мог так, как у Гомера боги управляют миром. Поскольку стихия по смыслу своему была только абстракцией мира, управлять миром стихий она могла тоже только абстрактно, т.е. не лично-волевым образом, а путем некоей вечной отвлеченной закономерности. С другой стороны, физическая стихия, будучи чем-то слепым, в результате своей абсолютизации превращалась в слепую судьбу.

Так и в античности это замечательное явление эстетики и философии: в основе всего космоса огонь есть логос космоса, а логос космоса есть гармония и вечная периодика противоречий или противоположностей; а все вместе – и космос, и огонь, и логос, и гармония – есть судьба, необходимость. Все это надо иметь в виду, если мы хотим подвести учение Гераклита под какую-нибудь отвлеченную категорию. Такой отвлеченной категорией у Гераклита обычно выставляют вечную текучесть и изменчивость вещей, вечное их становление. Что Гераклит глубоко чувствует стихию непрерывного становления, против этого возражать нельзя. Но все предыдущее изложение показывает, что философии и эстетике Гераклита свойственна не только категория становления, но и категория устойчивого бытия и определенной качественности вещей, никогда не погибающей, несмотря ни на какое становление, т.е. несмотря ни на какое возникновение и уничтожение вещей. Поэтому если уже обязательно искать какую-нибудь отвлеченную категорию, то лучше будет говорить об общематериальном континууме, т.е. такой космической непрерывности, в которой отдельные вещи вечно сохраняются или вечно возникают. Но это вечное превращение одних вещей в другие одновременно с их сохранением насыщено у Гераклита такими глубокими и оригинальными образами, которые уже трудно свести к какой-нибудь отвлеченной категории, и без учета этих образов Гераклит легко превращается в одну из многочисленных гегелевских историко-философских категорий и общую ступень отвлеченного мышления, не представленную в чистом виде ни в античной, ни в какой-либо другой философии и эстетике.

В досократике не было философии более глубокой и яркой, чем философия Гераклита, и, вероятно, никто больше Гераклита не понимал трагической и величественной красоты периодически вспыхивающего космоса. Не понимал Гераклит только одного (и тут мы имеем над ним большое преимущество). Он не понимал, какая внутренняя сила заставила его, как и всех досократиков, критиковать антропоморфичность мифа и какие таинственные причины делали для него понятной вытекающую отсюда весьма странную космологию, в которой огонь был живой и разумный, а божественно-мировой логос – огненным. Гераклит не понимал, что его космологическая эстетика была социально обоснована и была определенным историческим императивом, властным отражением в его сознании тех социальных судеб Греции, которые привели к примату свободной личности над родом и тем самым к примату научной философии над мифологией, т.е. к критике «мифоса» с точки зрения логоса, к построению нового значения – уже с точки зрения абстрактно-всеобщих принципов.

3. Итог эстетической картины мира

Подведем итог. Диалектическое становление, которому учит Гераклит, во-первых, мыслится им в пределах вполне чувственного и вполне материального космоса и в основном состоит из круговорота вещественных стихий: огня, воздуха, воды и земли. Во-вторых, – это диалектическое становление настолько неразрывно связано с материальными стихиями, что Гераклит даже не испытывает нужды пользоваться терминологией, которая относилась бы специально к логическим категориям. Диалектическая картина получается у него почти исключительно в результате образно-описательных и поэтических изображений. Наконец, диалектика Гераклита содержит в себе определенного рода художественный стиль, который не так легко проанализировать, но который весьма ярко запечатлевается у всякого внимательного читателя дошедших до нас фрагментов философа.

Это вечное становление, вечная борьба и «война» противоположностей, где все хаотическое и бесформенное, все бурное и буйное узаконено в качестве бесцельной и блаженной игры стихийно-материального абсолюта с самим собою, – все это предстает у Гераклита величественной и трагической картиной мироздания и даже своего рода скорбной, но в то же время беспечальной и наивной эстетикой. «Вечность есть играющее дитя, которое расставляет шашки: царство [над миром] принадлежит ребенку» (В52). «Расходящееся сходится, и из различных [тонов] образуется прекраснейшая гармония и все возникает через борьбу» (В8). «. Расходящееся согласуется с собой: [оно есть] возвращающаяся [к себе] гармония подобно тому, что [наблюдается у лука и лиры] (В51). Поэтому для Гераклита мир – не куча сора, рассыпанного как попало. Философ говорит о «прекраснейшем строе мира» (В124), и для него во всех живых существах есть «нечто естественное и прекрасное» (А9). «Скрытая гармония сильнее явной» (В54). И Гераклит не остановился даже перед одним страшным каламбуром, одинаково диалектическим, материалистическим и эстетическим по своей трагической наивности: «Луку имя – жизнь, а дело его – смерть» (В48). Здесь Гераклит имеет в виду то, что греческое слово «биос» с ударением на первом слоге значит «жизнь», а с ударением на последнем слоге значит «лук» в смысле орудия стрельбы и смерти. Подлинным трагизмом овеяно следующее сообщение о Гераклите: «Называет же он его [огонь] недостатком и избытком. Недостаток есть, по учению его, образование мира, мировой же пожар – избыток» (В65). Другими словами, мир появляется только тогда, когда первоогонь начинает испытывать ущерб, изнуряется и истощается, так что мир есть детище нужды и вечной неудовлетворенности; когда же мир гибнет в мировом пожаре, то первоогонь насыщается, восстанавливается и возвращается к своей полной и бесконечной силе. Это величественно и красиво. И это – мировая трагедия.

Эта философия общего становления совершенно не романтична. Наоборот, она очень классична, так как уход в бесконечные дали, который сулит всякое становление, ограничен здесь чувственно-ощутимой, зримой и даже, можно сказать, осязаемой (в смысле круговорота вещества) пластикой материально-чувственного и притом конечного и даже ритмически пульсирующего космоса.

Таким образом, историческая специфика диалектики Гераклита сводится, вообще говоря, к античному материализму периода греческой классической натурфилософии, а говоря конкретнее, – к некоторого рода космологической эстетике, в которой бесцельный трагизм вечных рождений и исчезновений, вся эта безрадостная и безгорестная игра вечности с самой собой замечательным образом сочеталась с беспечальной и наивной бодростью философского самочувствия, с каким-то никогда не убывающим и торжественно-спокойным жизнеутверждением.

а) Мировая популярность Гераклита, несомненно, послужила ему во вред. О Гераклите считали нужным высказываться почти все философы, навязывая ему то, что было в их собственном кругозоре. Его объявляли эмпириком и сенсуалистом, рационалистом и почти картезианцем, метафизиком-дуалистом и строжайшим монистом, он был и метафизиком, и кантианцем, и диалектиком, и мистиком, и материалистом. При этом упускали из виду, что учение Гераклита является глубоко своеобразным, совершенно непохожим на новоевропейскую философию; и было бы бесцельным занятием присоединять к уже существующим бесчисленным ярлыкам для Гераклита еще один новый57.

Гораздо меньше обращали внимания на самый стиль гераклитовского философствования. При этом под стилем мы, конечно, подразумеваем отнюдь не только внешнеязыковые приемы (поэтические образы и украшения). Под стилем Гераклита мы понимаем манеру самого его философствования, стиль самой его мысли, физиономию его философского творчества.

б) Очень мало обращали внимания на то разительное несходство, которое существует между относящимся к Гераклиту доксографическим материалом и дошедшими до нас фрагментами собственных выражений Гераклита. В то время как доксографы передают учение Гераклита в установившихся школьных терминах отвлеченной философии, выражения самого Гераклита удивляют своей оригинальной образностью и силой, экспрессией поэтического мышления. По-видимому, наихудшую службу сослужил Гераклиту Аристотель, который, как известно, вообще всю прежнюю философию трактует в своих собственных терминах и считает, что она была теми «элементами», которые привели к telos, к конечной «цели», понимаемой им в виде его собственного учения о форме и материи, об энтелехии и пр. С этой точки зрения Гераклит есть только плохой и наивный аристотелик, не умеющий оперировать с отвлеченными понятиями и дающий на серьезные вопросы пока только детские ответы. Против аристотелевского понимания Гераклита уже не раз заговаривали в науке, – еще со времен Шлейермахера. За Аристотелем же шли очень многие. Когда читаешь изложение гераклитовской философии у Секста Эмпирика (Pyrrh. VII 126 – 134), поражаешься, как это могли в VI – V вв. до н.э. в такой мере отвлеченно рассуждать о критерии истины; и когда Э.Лёв58 подверг этот текст (вместе с приписыванием Гераклиту учения о Логосе) резкой критике, то в науке о Гераклите, несомненно, повеяло свежим воздухом, хотя указанный исследователь и здесь, как и в своих прежних трудах, несомненно, сильно увлекается. Очевидно, подлинный Гераклит попросту погребен под тяжестью академической терминологии Аристотеля, Секста Эмпирика, Диогена Лаэрция и всех доксографов; и нам сейчас приходится пускаться в длинные и трудные поиски настоящего Гераклита.

2. Отсутствие отвлеченных построений у Гераклита

Первое, что бросается в глаза при вчитывании в собственные суждения Гераклита, это полное отсутствие отвлеченной терминологии.

а) Если философию понимать как оперирование отвлеченными терминами и понятиями, то Гераклит совсем не философ.

Всегда приписывали Гераклиту – со слов уже Платона (А 6; Crat. 402 а) – изречение с переводом: «Все движется и ничто не стоит на месте». Но, во-первых, это не есть выражение самого Гераклита, это – перевод Гераклита на отвлеченный платоновский язык. Если иметь в виду философский языковый стиль самого Гераклита, то употребляемые, здесь Платоном термины так и нужно понимать по-гераклитовски, но не по-платоновски и не на манер поздних доксографов. Развернем словари и посмотрим, какие наиболее конкретные значения были в греческом языке для этой терминологии. Именно здесь и окажется, что panta chorei вовсе не обязательно значит «все движется». Греческое chored значит «уходить», «идти», «отступать», «отправляться», «уступать место другому», «распространяться», а menei означает не только «стоит на месте», но и «ожидает». Спрашивается: почему из этих значений мы должны брать здесь отвлеченно-философское, т.е. брать чистую категорию пребывания, а не то конкретное значение, которое Гераклит только и мог находить в своей терминологии? Ясно, что значение «ожидает» гораздо более подходит к стилю Гераклита, чем «пребывает на месте», «покоится». Поэтому, если даже допустить, что Платон привел тут буквальное выражение Гераклита, то мы имеем изречение: «Все распространяется, или уступает место другому и ничто не ждет». Да, наконец, как бы ни понимать течение реки у Гераклита и невозможность дважды вступить в одну и ту же реку, все же во всех этих интерпретациях реки есть река; и если она меняется в смысле вида отдельных своих волн или течений, то она все же остается сама собой. Иначе о текучести чего же именно мы стали бы говорить? Другими словами, даже у Платона, отвлеченно критикующего в «Кратиле» отвлеченную доктрину, Гераклит звучит уже не так отвлеченно, – гораздо конкретнее, чем это выходит у Секста и доксографов. Нигде терминов «движения» (cinesis) и «покоя» (eremia, statis) среди собственных выражений Гераклита не встречается и знаменитого «все течет» невозможно найти ни у Диогена Лаэрция (IХ 7 – II), ни у названного выше Секста Эмпирика, ни даже у кого-нибудь из доксографов. На самый лучший случай – это выражение какого-нибудь более позднего гераклитовца; и до сих пор мы не смогли установить, кто из греческих философов впервые употребил это выражение. Не найдем мы у Гераклита также и терминов «становление» или «совпадение противоположностей»59.

Это все – более поздняя интерпретация Гераклита; с таким же успехом подобную терминологию можно было бы извлечь, например, из произведений Пушкина, Лермонтова или Тютчева, у которых ведь сколько угодно можно найти образов, связанных с текучестью жизни и с совмещением в ней противоречивых определений.

Возьмем античный пример – общеизвестный текст из Ил. VI 146 слл., содержащий сравнение человеческой жизни с падающей и вновь зеленеющей листвой. Нет ничего легче, как подвести этот гомеровский образ под категорию становления. Это ведь самое настоящее становление. И все-таки необходимо отдавать себе отчет, что это только интерпретация, которая в сущности является бессильной попыткой перевести на отвлеченный язык то, что исключает отвлеченность.

б) Гипноз и трафарет гераклитовского «становления» ослепляет умы огромного большинства философов, которые, приступая к интерпретации и к переводу Гераклита, забывают даже строгие правила своей филологии. Конечно, невозможно отрицать, что Гераклит учит о всеобщем становлении. Но это гераклитово становление, несомненно, раздуто до неестественных размеров, поставлено на первое место.

Примером такой интерпретации отвлеченной категории становления у комментаторов Гераклита может служить обычное понимание В 31. Маковельский (как обычно и все, не исключая и знаменитого Дильса) переводит 31 фрагмент так: «Превращения огня – во-первых, море; море же наполовину есть земля, наполовину – престер». «Превращения» тут – tropai. Но trope отнюдь означает не «превращение», а «поворот», «перемена», «мена». Историкам античной философии, надо полагать, хорошо известно, что, например, у Левкиппа (А 6) и Демокрита (А 38) trope называется поворот одного и того же изображения на прямой угол. Почему же тут, у атомистов, мы не говорим о «превращении»? В приведенном фрагменте термин этот употреблен в связи с картиной движения солнца по небу; это – не «превращения огня», а «повороты» (или «обороты», точнее, «крайние пункты обращения») солнца. Говорится именно, что солнце склоняется к морю, что оно на линии моря достигает крайнего пункта своего движения, своих оборотов. Потому-то и сказано: не «вода», а «море». И далее: если бы здесь говорилось о превращении огня в воду, то ясно, что дальше шла бы речь о превращении воды в землю и об обратном ходе – вода, земля, огонь. На самом же деле мы читаем совсем другое. Клименту Александрийскому, который приводит этот текст и сам находится под гипнозом стоической космологии, приходится понимать это так, что вода, продукт превращения огня под воздействием Логоса и бога, сама далее превращается в землю и небо. Это, однако, в данном случае филологически невозможно. Тут говорится только то, что солнце, склоняясь по небу, касается земли, а море касается, с одной стороны, земли, а с другой – неба. Тут нет никакой мысли о «превращениях» и «становлении».

В древности очень любили говорить о гераклитовом «потоке», «реке», «течении». Какая была мысль Гераклита в подробностях и даже каково было собственное выражение Гераклита в данном случае, судить невозможно. Самый ранний свидетель здесь – Платон. В Theaet. 160 d он говорит, что, по Гераклиту, «все движется наподобие течения (hoion rheymata)», ср. 152d. В Crat. 412 d «все находится в пути (en poreiai)». О протекании всего существующего у Гераклита не раз говорит и Аристотель (в Met. 1 6, ХIII 4, 1078b 4 «существующее находится в движении»; De an. 1 2, 405 а 28, «по Гераклиту, все движется»). Судить на основании всех этих позднейших философских передач и интерпретаций об истинном выражении этой мысли у Гераклита очень трудно. Единственный текст, который может быть до некоторой степени использован, – слова Плутарха (В 91). «В одну и ту же реку невозможно войти дважды» – едва ли принадлежит самому Гераклиту. По крайней мере в Met. IV 5, 1010 а 13 Аристотель передает его через посредство Кратила, упрекающего в этом Гераклита, а Плутарх (В 91) и Симплиций, у которых обычно берут это суждение, несомненно, списывали его у Аристотеля. Вероятно, у Кратила же почерпнул и Платон (Crat. 402 а) свою наиболее подробную фразу о Гераклите (аналогичный текст приводит Плутарх А660): «Где-то говорит Гераклит, что все движется и ничто не покоится, и, уподобляя сущее течению реки, он говорит, что невозможно дважды войти в ту же самую реку» (ср. В 12). Такое «суждение» Плутарха, как «нельзя дважды коснуться смертной субстанции», также является, несомненно, интерпретацией самого Плутарха, так как 1) философский термин «субстанция» совершенно чужд интуитивному и художественному языку Гераклита, 2) Гераклит не знает ничего смертного в качестве только смертного, он сам же говорит (В 62): «Бессмертные – смертны, смертные – бессмертны; жизнь одних есть смерть других, и смерть одних есть жизнь других».

Нет сомнений, что у Гераклита был образ реки, и нет ничего невероятного в том, что с этим образом он соединял мысли о текучести и становлении бытия вообще. Ведь образ реки и учение о всеобщем движении приписывала Гераклиту решительно вся античность. Кроме Кратила, Платона и Аристотеля, здесь можно упомянуть, Клеанфа, Александра Афродисийского, Диогена Лаэрция, Аммона, Лукиана, Симплиция, Секста Эмпирика. В последующие времена, когда у греков развилась тончайшая диалектика становления, образ реки и многие другие яркие символы Гераклита были очень удобными тезисами для философских построений, равно как и прекрасной мишенью для диалектических ниспровержений. Этим, вероятно, и объясняется огромная популярность и невероятная раздутость гераклитова символа реки. Однако нет никаких филологических оснований приписывать определенное логическое содержание данному выражению и выставлять этот символ да и вообще учение о текучести как что-то основное, подавляющее, специфическое для Гераклита. Наоборот, если всерьез относиться к образности языка дошедших до нас фрагментов Гераклита, то a priori сомнительно, чтобы он с этим образом связывал какие-нибудь отвлеченно-диалектические построения. Общий план мироздания, порядок и гармония – так же свойственны миру Гераклита, как и вечная подвижность.

Подобная точка зрения стала развиваться в последние годы некоторыми специалистами по Гераклиту. См., например, P.H.Wheelwright. Heraclitus, Princeton University Press, 1959. Другие новейшие исследователи тоже скептически относятся к приписыванию Гераклиту каких-либо больших идей, связанных с образом реки. В настоящее время подчеркивается не только принцип становления, но также и принцип устойчивости, меры, оформленности. См. G.S.Kirk. Heraclitus, The cosmic fragments Cambr., 1962, стр. 367 – 380. Ср. статью того же автора «The Problen of Cratylus» Americ. Journ. of Philology, 1951, t. 72. 243 слл., а также главу о Гераклите в книге G.S.Kirk and I.E.Raven. The presocratic philosophers. Cambr., 19623, стр. 196 – 199.

Читайте также:  Вижу первую строчку таблицы для зрения

Ф.Уилрайт утверждает, что даже такой крупный знаток досократовских текстов, как Г.Дильс, не смог разобраться в Гераклите и допустил ряд ошибок в переводе его фрагментов. (Имеется в виду статья Дильса о Гераклите в Hasting’s Encyclopaedia of Religion and Sthics. Дильс считал Гераклита дуалистом, понимая единство Логоса как основное «зерно» его философии, а все рассуждения о вечном движении как ее «шелуху». Это и заставило Дильса дать ошибочный перевод, например, фрагмента В 41, где Гераклит как будто бы говорит о «мудрости», «управляющей всеми вещами на все лады». На самом же деле Гераклит говорит здесь о том, что мудрая мысль понимает все как управление через все, т.е. через самого же себя. Для Дильса Гераклит является чуть ли не предшественником Платона. На самом же деле, хотя у Гераклита и немало материала относительно самостоятельного значения «мудрости», «единого», «общего», это не дает никакого права отрывать подобного рода понятия от космоса в целом, так как космос это – не только хаотическая текучесть, но и всеобщая упорядоченность (ср. В 30, 41, 64, 94). Впрочем, критикуя Дильса, Ф.Уилрайт не везде последователен. В своей главе «Всеобщий поток» (стр. 29 – 36) он, приводя фрг. 12, 52, 53, 80, 84а, 91, 126 и отсутствующий у Дильса фрг. 43 Bym. (об ошибке Гомера, Ил. ХVIII 107, протестующего против вражды богов или людей, поскольку «все проходит»), неправильно утверждает, что становление у Гераклита нельзя понимать триадически, т.е. так, что с одним и тем же предметом происходит становление из одного состояния в другое, но только диадически, когда просто говорится о переходе одного в другое, без обязательного субстрата, который лежал бы в основе этого становления. Ф.Уилрайт ошибается здесь, потому что абсолютный переход одной вещи в другую без всякого сохранения в них общих элементов означал бы полный алогизм, что резко противоречит и всем текстам Гераклита и самому же Ф.Уилрайту. Было бы неуместно проделывать нам здесь всю эту работу по очищению авгиевых конюшен филологии, забывающей свои законы и правила, как только она приступает к Гераклиту. Ясно, что эта филология давно требует коренного пересмотра. Кое-что здесь уже и сделано. Так, вслед за К.Рейнгардтом (Ук. соч. 163 а слл.) следует усомниться в гераклитовском учении о «воспламенении», и знаменитый мировой пожар Гераклита уже не интерпретировать так гностически, как это до сих пор делалось на основании ранее христианского полемиста стоика и некритического философа Ипполита (Philosophum, IХ 9 – 10), откуда Дильс позаимствовал не меньше шестой части своих «гераклитовых» фрагментов. Вслед за Б.Снеллем (Ук. соч. 355) и др. в информации доксографов о «сгущении» и «разрежении» очевидно следует видеть стоическую интерпретацию, растворившую Гераклита в милетском натурализме и забывшую, что у Гераклита «принципом» является не только огонь, но и «единое мудрое» (В 32), которое к тому же «ото всего отрешено» (В 108). Что же касается гераклитовского Логоса, то совершенно не обязательно впадать в крайности Э.Лёва (Ср. старые труды этого ученого: Heraklit im Kampfe gegen den Logos, 1908. Die Zweireilung der Terminoloie Heraklits.Arch. f. d. G. d. Philos. 1910, XXIII 1 слл. Parmenides und Heraklit im Wechselkampf 1911. ХХIV 343 слл.), утверждавшего, что Гераклит не только не учил о Логосе, но был критиком этого учения, однако, обязательно соблюдать осторожность в этом вопросе, которую соблюдал уже Э.Целлер (Zeller – Nestle I 26, 1920, 841 прим.), не отрицавший, что Гераклит учил о мировом разуме и называл его Логосом, но констатировавший, что этот Логос совсем не имел у Гераклита такого большого значения, как у cтоиков.

в) Итак, учение Гераклита не содержит никаких отвлеченных построений. Если иметь в виду логически определенные понятия и категории, то у него нет ни «покоя», ни «движения», ни «бытия», ни «небытия», ни «становления», ни «совпадения противоположностей», ни «ума», или «разума», ни «материи», ни «духа», ни «мирового закона», ни вообще каких бы то ни было отвлеченно построенных философских предметов. Ему неизвестны термины «форма», «идея», «понятие», «диалектика», и он не считал себя ни «материалистом», ни «идеалистом», ни «метафизиком», ни «мистиком», ни «эмпириком», ни «рационалистом». Все это не имеет никакого отношения к Гераклиту. Поэтому замечательное по четкости и глубине изложение Гераклита у Гегеля, с одной стороны, весьма близко отражает отвлеченную сущность его философии, будучи во многом адекватной ее логической формулой, но, с другой стороны, именно в силу своей логичности и отвлеченности не имеет никакого отношения к Гераклиту. Было бы совершенно неверно вслед за Гегелем утверждать, что у Гераклита «мы впервые встречаем философскую идею в ее спекулятивной форме»61, ибо у Гераклита нет ничего спекулятивного ни в смысле Гегеля, ни даже в смысле античного платонизма. В конечном счете неверное заключение делает и Лассаль, заявляя, что вся философия Гераклита есть «философия логического закона тождества противоположностей»62.

Однако все вышеприведенные тезисы имеют отрицательное содержание и ничего не говорят о стиле Гераклита положительно. Что же это такое? Если это не философия и не наука, то, может быть, поэзия? Что подлинные выражения Гераклита состоят почти сплошь из поэтических образов, это ясно всякому. Но будет ли правильным считать этот материал только поэзией? Ведь всякая поэзия всегда до некоторой степени условна. Как бы мы реалистически ни строили поэзию, для нас никогда не является обязательным находить в ней механически точную фотографию действительности. Поэтические образы, как бы они ни были близки к жизни, всегда отражают субъективную настроенность автора и потому являются во многих отношениях метафорическими. Совсем другое – философия и эстетика Гераклита.

а) Образы Гераклита – не условны, а безусловны. Гераклит создает и переживает их не как субъективно-свободный поэт, а как точнейший отобразитель абсолютно-объективного бытия. Всякому поэту свойственно то или иное эстетическое любование на свои образы. Но Гераклита занимает не эстетика, не любование, а точное отображение зримой им объективной реальности. При всей поэтичности образов у Гераклита его философия не есть поэзия, его стиль – не просто поэтический.

Но в таком случае не есть ли это мифология? Ведь мифология отличается от поэзии как раз субстанциальным (а не просто условным) реализмом своих образов. Если тут, например, конь Ахилла пророчит герою близкую гибель, то для мифолога-автора и для мифолога-слушателя это настоящая и подлинная действительность: конь тут не поэтическое украшение, а настоящая реальность, и пророчество коня тут не поэтическая условность, – это реальная, фотографически-буквальная действительность.

И, однако, если бы мы сочли Гераклита просто мифологом, нам пришлось бы не только отказаться от всего, что говорилось выше о критическом отношении досократиков к мифологии, но и калечить почти каждый фрагмент Гераклита.

Прежде всего, имеется на этот счет прямое заявление самого Гераклита, сохраненное нам Полибием (А 23): Гераклит называл «поэтов и мифографов» «не внушающими доверия поручителями для сомнительных [вещей]»; выпады против виднейших мифологов мы находим у Гераклита очень часто (ср. В 40. 42. 56. 57. 104, с чем мы еще встретимся). Однако, здесь можно обойтись и без прямых заявлений самого Гераклита. В этом отношении его фрагменты ярко говорят сами за себя. Мифологических образов у Гераклита очень мало и они незначительны (вроде беглого упоминания Диониса и Аида (В 15. 98), Эринний, блюстительниц правды (В 94), Аполлона с его дельфийским оракулом (В 93) или Зевса (В 32. 120).

Основным учением Гераклита Аристотель, Диоген Лаэрций и доксографы считают учение об огне как о первоначале (А 1. 5) и формах проявления этого огня (А 7. 10.64, В 36. 76. 90). Уже это одно заставило нас выше говорить об абстрактной тенденции Гераклита выделить из бытия то, что является в нем общим, т.е. об абстрактной всеобщности его мысли, абстрактной – в сравнении с антропоморфизмом мифа. Здесь перед нами не просто мифология, а абстрактно-всеобще обработанная мифология.

б) Итак, стиль Гераклита не научный, не философский, не поэтический, не мифологический. Это совершенно своеобразный фономен, охарактеризованный выше как абстрактно-всеобщая мифология. Чтобы понять специфику этой образности, постараемся собрать воедино все основное, что дает нам в этом отношении Гераклит. Абстрактно-всеобщая мифологическая образность дается им то физично, материально, то в виде оформляющего принципа, то в виде цельно-выразительного индивидуального образа.

Материя.
Огонь (А 1, В 30.14.31.64.65.66.94.90).
Сгущение и разрежение (Л 1.5)
Круговорот стихий (А 1.5.; В 31.76.90.126).
Форма.
Логос (А 8.16.20; В 1.2.72).
Мысль (gnzmC В 41), мышление (phronoein В 113), мудрое (Sophon В 32.108).
Закон (А 14а; В 11.33.44.114, 32 ср. В 44).
Выразительный образ.
Материальный:
Поток (А 1.6; В 49а, 91), море (В 31).
Молния (В 64).
Война (В 53.80), раздор (eris А 22, В 80).
Золото как принцип стоимости или оценки (В 90).
Формальный:
Душа (А 1.15.17; B 12.36.45.67.77.88.98.107).
Испарение (A 1.11.15; B 12).
Гармония (борьба и совпадение) противоположностей (А 1.6.8.22; В 8.10.54.57 – 63.67.80.88.91.103)
Индивидуальный:
Лира (В 51).
Лук и стрелы (В48.51).
Дитя играющее (В 52).
Художественное произведение.
Космос (А 1.5.10; В 30.31.124).
Мировая периодика («меры») вспыхивания огня (из А 1 – Diog L. IХ.8; А 8.10.13; В 30.31. 64. 65)
Вечность (А1.10; В52).
Субъективный коррелат.
Демоническая индивидуальность человека (В119.78).
Сухой блеск души (В 118).
1. Мудрость (В 112: «говорить истину и творить путем вслушивания в природу»).
Логос, творящий в душе (В 115: «сам себя умножающий в душе», ср. А 16).
Рождение символа (В 93: дельфийский бог «не говорит, не скрывает, но вещает – sCmainei, – говорит символами; ср. В 69 о жертве «чистых» и 68 об «очищении»).
Абсолютное.
Время (Sext. Emp. Adv. math. Х 230 – 233, у Дильса пропущено).
Необходимость (А 8.5; В 80 [?]).
Боги (В 67.53.30.102.62.93).
Судьба (heimarmenC, А 1.5 [В 13]), Мойра (В 105), Правда (В80, ср. В94.28.23.).

Этот «предметный» указатель свидетельствует о том, что образы Гераклита, содержа элементы мифологии, философии, науки и поэзии, не сводятся ни к одной из них. Если в основе всего, по Гераклиту, огонь, то уже по одному этому нельзя считать его мифологом. Ведь для мифологии в основе всего – Зевс и прочие олимпийские боги, а Гераклит даже свое «мудрое» (которое, кстати, у него тоже лежит в основе бытия) не может определенно назвать Зевсом (В 32): «Единое мудрое не хочет и хочет называться Зевсом», причем вполне основательно комментирует тут Дильс (в прим. к фрг.): «не хочет потому, что его нельзя понимать заодно с народным Зевсом; а хочет потому, что оно, как и в 21 В23, понимается как единство»63. Это – мифология, лишенная всякого антропоморфизма, т.е. уже не мифология – огонь «вечно живой» (В 30), «разумно-божествен», «правит миром» (В 64), так что солнце – тоже «разумного происхождения» (А 12). И при этом все-таки огонь – отвлеченно взятая стихия. С точки зрения истории эстетики, огонь Гераклита поэтому является очень важным образом. Он не просто исходное начало для прочих стихий (и в этом смысле не является аналогией воды Фалеса или воздуха Анаксимена). Едва ли также можно говорить о космогонической сущности огня у Гераклита, поскольку он все направляет и всему дает форму. Он скорее выступает в качестве некоего архетипа материи, определяющего ее не только фактически, но и структурно (ср. «мерами вспыхивающими и потухающими»)64. И если мы выше рассматривали этот огонь как материальную стихию, противополагая его более формальным принципам Гераклита, то делалось это в значительной мере условно, с точки зрения его преобладающей функции. Ведь само разделение на форму и материю, на структуру вещества и само вещество совершенно неизвестно Гераклиту. Поэтому не нужно удивляться, что гераклитовский огонь структурен и определяет собою всякую другую структуру (прежде всего, землю и море). Отголоском этого космического огня является и человеческая душа, которая тоже огненна по своей природе. Итак, огонь у Гераклита есть вещественно и чувственно воспринимаемый живой космический принцип появления всех вещей с той или иной их структурой.

Точно так же есть соблазн трактовать гераклитовский «логос» («мудрость») как принцип отвлеченно-философский. Но Логос неотличим у Гераклита от огня и воздуха: «Втянув [в себя] через дыхание этот божественный Логос, мы, по Гераклиту, становимся разумными», – говорит Секст Эмпирик (А 16), а один из доксографов, Аэций, – правда, в свете позднейшего стоицизма – понимает гераклитовский Логос как «эфирное тело» (А 8). Таким образом, Логос Гераклита не есть просто философская категория и предмет разума; это, кроме того, еще и физическое тело и мифическое существо. Старые работы по теориям Логоса в античной философии (М.Гейнце, А.Аалль, С.Н.Трубецкой, М.Д.Муретов, М.А.Дынник) не ставили этого вопроса в отчетливой форме. Тем не менее новый исследователь гераклитовского логоса В.Кельбер65 прямо называет Логос Гераклита не какой-нибудь категорией или отвлеченным понятием, а «символом». Дильс же не помещает в число своих фрагментов Гераклита тот текст (Bywater 131), который, хотя и не относится прямо к Логосу, но должен быть обязательно принят во внимание при рассмотрении этого вопроса: «Все наполнено душевными и духовными сущностями». Точно так же и душа у Гераклита есть, главным образом, теплое «испарение», «искорка», «звездочка» (А 15), происходящая из воды (В 36 ср. 77), хотя это, конечно, не мешает ей быть бессмертной (А 17), так что «по какой бы дороге ты ни шел, не найдешь границ души: настолько глубока ее основа» (В 45) и «душе присущ Логос, сам себя умножающий» (В115). Значит, душа тут и философский «принцип» (archC Arist. De an. 12,405 а 24, – или А 15), и мифическое существо, и философская вещь.

То же можно сказать и о мышлении, которое, с одной стороны, «обще у всех» (В113), а «мысль» даже «правит всем во всем» (В41). Вместе с тем, с другой стороны, мышление и мысль неотличимы от огня и молнии (В64), и «человек неразумен, а умом обладает только окружающая среда [атмосфера]» (А16).

Историки философии тут окончательно запутались, не понимая, как это Гераклит, с одной стороны, «предпочитает [ценит выше всего] все то, что доступно зрению, слуху и изучению» (В55), а с другой стороны, утверждает, что (В107) «глаза и уши – плохие свидетели у людей, имеющих грубые души», что (А16) критерий истины – «общий божественный разум, через участие в котором мы становимся разумными», так что (В114) «желающие говорить разумно должны опираться на это всеобщее», и, следовательно (В54), «скрытая гармония сильнее явной». Таким образом, получается, что «теория познания» Гераклита не есть ни эмпиризм, ни рационализм», а что-то третье. Понять это в условиях общеевропейского гносеологического дуализма – дело, действительно, нелегкое.

Ко всем вышеприведенным суждениям Гераклита, относящимся к формальной стороне бытия, необходимо прибавить следующее. Как огонь содержит в себе не только материю, но и нечто формальное, а именно структуру, так и Логос содержит в себе нечто материальное, но притом материальное, опять-таки структурно организующее и структурно организованное. Недавно появилась ценная работа66, отождествляющая учение Гераклита о Логосе с понятием меры. Г.С.Кирк тоже считает, что в гераклитовском Логосе необходимо выдвигать cтруктурный момент и что самый Логос у Гераклита есть только более общая сторона упорядоченности вещей. Самый этот термин «Логос» Г.Кирк предлагает переводить как «формула вещей», находя, что этот перевод больше характеризует структурную сторону Логоса, чем его полное отождествление с мерой. И действительно, Логос, во-первых, есть единство вещей (В 50); во-вторых, это всеобщность вещей (В 2), присущая вещам настолько глубоко, что логос является «мировым порядком, тождественным для всех» (В30); в-третьих, эта всеобщность является законом существующего (В114), определяя собою каждую вещь (В 1) и определяя собою равновесие всех вещей (В31). Когда огонь перешел в землю, он количественно уменьшился в космосе, зато появилась земля; а когда земля перешла в воду или когда оба эти элемента возвратились опять к огню, мы везде в этих случаях имеем количественную регуляцию огнем всего сущего и постоянное поддержание космического равновесия через огонь67. Кирк совершенно прав, когда толкует гераклитовский Логос прямо как «квантитативную материальную пропорцию» или как «квантитативную регулярность» всего происходящего в мире. Таким образом, гераклитовский Логос занимает важное место именно в истории античной эстетики.

В этом свете нужно толковать и другие термины Гераклита, относящиеся к формальной стороне изображаемого им бытия. «Мышление обще у всех» (В 113). Но Гераклит вовсе не хочет останавливаться на этой всеобщности. «Мудрость заключается в одном: познавать мысль как то, что правит всем через все» (В 41). Это dia panton, «через все» Маковельский неточно переводит «во всем». Гераклит вовсе не хочет сказать, что «единое мудрое» управляет чем-то другим, что не есть оно само. Это мудрое, правда, в известном смысле «отрешено» от всего (В 108). Но это в том же самом смысле, как отрешены друг от друга огонь, прочие стихии, логос, мера и т.д. Это – просто разные стороны одного и того же. И «управлять всем через все» (durch alles, Рейнгардт; through all Кирк; a travers tout, Рамну, auf alle Weise, Дильс) – это есть единственно возможное для Гераклита понимание его вечной мудрости, не отделенной от материи, а, наоборот, в ней-то и находящей свое реальное осуществление. Таким образом элементы структурного понимания Гераклит проявляет и в этих терминах, пока еще очень далеких от позднейшей абстрактной теории. Еще больше в этом убеждают тексты Гераклита, в которых содержится термин «закон» (см. выше в таблице). Везде мы находим здесь взаимную имманентность общего и единичного. Это структурное равновесие космоса и есть то, в чем заключается центральный пункт эстетики у Гераклита. Равновесие заключается в том, что чем больше в космосе огня, тем меньше других веществ, в которые он переходит, а чем меньше этих веществ (земли, воды), тем больше в космосе огня. Кроме того, равновесие в космосе нужно понимать и стабильно.

Рассуждая выше о месте Гераклита в истории античной эстетики, мы указали на то, что здесь перед нами эстетика такого континуума, в котором совпадают не только элементы вещей, но и сами вещи, и в котором тем не менее они все же остаются самими собой, так что в космосе благодаря этому образуется вечно подвижное и становящееся, но в то же время структурно оформленное, ритмическое равновесие. Изучив предложенные выше тексты из Гераклита, мы убеждаемся, что структурность всего сущего по Гераклиту есть самое главное, что он в нем находит. Это подтверждает и анализ тех терминов, которые указаны выше под рубрикой «выразительный образ». Детальное обследование этих текстов было бы весьма кропотливым делом. Но читателю необходимо самому убедиться в этой подвижной структурности континуума, которая обращает на себя внимание почти во всех космических фрагментах Гераклита. Это – не поэзия и не мифология, но уже эстетика. Когда мы, например, читаем, что «всем правит молния» (В. 64), то ведь молния, как всем известно, есть нечто неожиданное, светлое или даже ослепляющее, мгновенное и по своей силе чудовищное, во всяком случае стихийное. И вот говорится, что такая стихия «всем правит». Разве можно понять это совмещение стихийности и целесообразности вне всяких эстетически-структурных функций? То же самое нужно сказать и о войне, как об отце и управителе всего существующего. То же самое нужно сказать и о реке, в которой, кроме чистого и алогического становления еще можно находить многое другое, что превращает эту непрерывную текучесть в структурно-размеренное целое.

Все это касается и таких категорий у Гераклита, как «душа» илы «бог» или «судьба» и т.д. В частности, относительно понятия бога у Гераклита мы указали бы на обстоятельное исследование Г.Френкеля (Ук. соч., стр. 237 – 250), где, правда, не говорится прямо о структурном характере этого понятия, но зато дается правильное освещение вопроса об отношении бога к миру у Гераклита и где очень четко устанавливается ж тождество бога с миром явлений и их относительное различие, так это единственным принципом такой теологии только и может быть структурное равновесие чувственного мира с самим собой.

в) Выше уже отмечалось, что неверно трактовать символы Гераклита как поэтические, хотя поэзии в них и достаточно. То, что поэтично в нашем современном смысле этого слова, не является ни научной теорией, ни философским построением и тем более не требует никакого мифологизирования, т.е. субстанциально-демонического и буквального реализма поэтических образов. Совсем другой стиль и смысл поэтической образности у Гераклита.

Такие образы, как «поток», «молния» и «война», казалось бы, невозможно понимать иначе, как только поэтически, хотя здесь еще возможен философский смысл. Но вот другие три подлинно гераклитовских образа – «лира», «лук и стрелы» и «дитя играющее» – уже все понимают как чисто «поэтические», т.е. как очень красивые, невзирая на то, что сам Гераклит (по крайней мере, в отношении первого) дал совершенно непоэтическую интерпретацию.

Из огня, живого, разумного, божественного, вечного, родятся все новые и новые стихии, вещи, души, миры – все это бурлящее бытие и мировая жизнь, в которой царит борьба, раздор, война, противоречие, вечный хаос. Последний рождает из себя все оформленное и сам же его поглощает. В борьбе, в войне напрягаются противоречивые вещи. Каждая проявляет свою силу и хочет отнять силу у другой. По Гераклиту, это-то и есть настоящая красота, то, что излучает красоту, исторгает ее звуки и что звучит, как прекрасный инструмент. Так возникает образ лиры, инструмента, на который натянуты струны, т.е. на котором прекрасные звуки издаются благодаря противоположным тенденциям, благодаря борьбе противоположных сил, действующих на каждую струну. Можно ли после этого считать образ лиры у Гераклита поэтическим и нефилософским?

Далее, мировой хаос, возникший из огня и идущий к погибели в огне, это злое и доброе самопротивоборство, эта абсолютная жизнь мира, несет в каждом своем моменте и гибель, уничтожение, смерть. Процесс жизни есть и процесс смерти, – это знают даже наши биологи. Процесс смерти есть тоже процесс биологический, т.е. процесс жизни. Распавшиеся элементы живого организма не умерли, а только перешли в новые соединения. И вот у Гераклита возникает образ лука и стрел. Лук – тоже орудие, построенное на принципе борьбы противоположных сил. И он тоже, как и жизнь вообще, есть начало смерти. «Луку имя жизнь68, а дело его – смерть». Ясно, что образ лука и стрелы у Гераклита – это не только поэтический образ, но и философема.

Между прочим, Ф.Уилрайт69 (ук. соч., стр. 107 – 109) правильно подчеркивает в образах лиры и лука момент напряженности. Однако, здесь следует обращать внимание не только на видимую форму лука и лиры, не только на момент натягивания тетивы или струн, но и на эффективный результат этого натягивания. Лук стреляет и попадает в цель, а лира издает звуки. Если момент натягивания и можно было бы считать пифагорейским, то указание на обратное действие, ведущее к попаданию в цель или к появлению звука, принадлежит собственно Гераклиту. Впрочем, в этом смысле Гераклит выразил, пожалуй, общегреческую идею, потому что греческий глагол hamartano – «ошибаться» буквально означает «не попадать в цель». Соответственно и существительное hamartia – «ошибка», «непопадание в цель», по Аристотелю (Poet. ХIII, 1453а 10), играет главную роль в трагедии.

Особенно богат философским содержанием образ играющего дитяти. Полностью фрагмент (В52) гласит: «Вечность есть дитя, играющее, которое расставляет шашки: царство [над миром] принадлежит ребенку». 1). Здесь подчеркивается, прежде всего, момент неразумия, царящего в мире и управляющего всем миром, учение о принципиальной хаотичности и случайности, исключающей всякое разумное устроение мира. 2). Однако, этот злой, неразумный, слепой хаос здесь представлен как игра в шашки, т.е. как замысловатая творческая целесообразность, как разумное и сознательное построение. Ведь можно, например, на картине изобразить грозное, бушующее море и гибель корабля. Это будет торжество безумной стихии, в которой тонет все человеческое, уютное, размеренное и разумное. И тем не менее картина эта будет созданием светлого творческого ума, целесообразно и сознательно применившего разнообразные методы искусства для ее создания. Так и гераклитовский огненный хаос есть игра, очень глубокая и замысловатая, талантливая и дальновидная, подобная нашей игре в шашки. 3). Наконец, эта игра мирового хаоса с самим собою есть нечто совершенно природное, естественное, безболезненное, невинное и чистое. Она отнюдь не результат космического грехопадения, как учит иудаизм и христианство; не результат внутреннего надрыва, пессимизма, артистического демонизма, которым любили блеснуть художники нового времени. Это – вполне естественное состояние мира, вполне безобидное и невинное, чистое и даже милое, улыбчивое. Злой мировой хаос, сам себя порождающий и сам себя поглощающий, есть в сущности только милые и невинные забавы ребенка, не имеющего представления о том, что такое хаос, зло и смерть.

Все это еще не самое главное в этом удивительном образе вечности как играющего ребенка. Более подробный анализ вскрыл бы здесь и много других весьма глубоких идей. Однако, уже и сейчас ясно, что этот поэтический образ настолько насыщен философским содержанием, что его не хочется и называть поэтическим.

д) Наконец, многие разводят руками, читая у Гераклита о «сухом блеске души» (В118): «Сухой блеск – мудрейшая и наилучшая душа»70. Тут обычно распространяются о наивности, т.е. попросту глупости Гераклита, привлекая еще и В117, гласящий, что у пьяного душа влажная. Вот пьяный-де влил в себя много жидкости, его душа и мокрая; а вот трезвый-де ничего не пил, и душа его суха. Чтобы приблизиться к действительному смыслу данного гераклитовского символа, нужно помнить его учение о разумности огня (огонь есть насквозь ум и смысл, и чистый ум есть насквозь огонь). Поскольку огонь сушит, постольку и ум превращает все чувственное, ползучее, неустойчивое, все грязное, липкое, разливающееся в светлое сознание, в чистую мысль, в красоту живого ума, бесконечного и неисчерпаемого, но – цельного, целомудренного, самособранного.

О том, что влажность понимается у Гераклита как чувственная сфера души, достаточно ясно говорит В77: «Душам удовольствие и смерть стать влажными. Удовольствие же для них заключается во вступлении в рождение».

Мало, однако, уму быть сухим, т.е. самособранным. Он есть излучение истины, свет сознания, блеск прекрасной и блаженной жизни, ибо он должен сильно действовать вовне и поражать своим светом все окружающее. О световой природе ума и блеске умственных эйдосов мы будем в дальнейшем много читать у античных философов и эстетиков; и многие из них будут неустанно учить о самособранности, самосгущении души и ума, о превращении ее в это чисто «умное» состояние. Но вся эта вековая работа философской мысли дана у Гераклита в виде интуитивного зерна, корня, в виде какого-то семени, упавшего на философскую почву и породившего начальную философему, пока еще не различенную в себе, но уже вполне отличную от мифологических описаний вдохновения певцов и от простого эпического наития муз на художника. Сухой блеск души является, очевидно, настолько же философской и мифологической идеей, насколько и поэтической и даже научной.

источник