Меню Рубрики

Экспроприация с точки зрения гражданского права

Научный журнал «Вестник Пермского университета. Юридические науки» Выпуск 4 (18) 2012 Л.В. Щенникова «Гражданско-правовая наука о национализации»

Само по себе, как правовое явление, национализация объективно необходима уже только потому, что является понятием парным с приватизацией.

Римское частное право с ярко выраженным в его нормах индивидуализмом не знало института национализации. При этом уже римляне сознавали, что государство должно «стоять выше индивидуализма».

Идея подмены интересов частных лиц интересам государства была научно обоснована позднее средневековыми юристами. Именно они доказали необходимость наделения государственной власти достаточными правами для выполнения своих задач, в том числе возможностью вторжения в имущественную сферу граждан.

Следует отметить, что в дореволюционной гражданско-правовой литературе были исследования фундаментального характера, посвященные национализации в гражданском праве.

Важность института национализации связывалась учеными со значением идеи общественного интереса.

«Без национализации, – считал М.В. Венецианов, – собственность сделалась бы проклятием общества».

Гражданско-правовые нормы о национализации,

с одной стороны, «стесняют произвол собственника»,

с другой – охраняют неприкосновенность его интересов.

В этой двуединой связи состоит частноправовое значение национализациикак правового явления.

Дореволюционные цивилисты предлагали определять национализацию как право государственной власти принудительно отчуждать недвижимости и неразрывно связанные с ними другие имущественные права, а также устанавливать сервитуты, поскольку то будет необходимо для осуществления общеполезных предприятий с уплатой полного вознаграждения за отчуждаемые права.

Что касается субъектов, то национализация рассматривалась дореволюционными цивилистами задачей главным образом административной власти. Однако отдельные вопросы, касающиеся национализации, считали они, должны быть прерогативой власти законодательной или, по крайней мере, решаться при ее содействии.

Что касается юридической природы национализации, то здесь мнения дореволюционных ученых расходились.

Одни авторы отстаивали ее гражданско-правовой характер,

другие – публично-правовой,

третьи настаивали на смешанной природе.

При всех расхождениях было очевидно, что без гражданско-правового регулирования национализация, как явление законное, в недрах частного права существовать не может.

Были дискуссии по поводу того, можно ли считать национализацию сделкой частного права, например принудительной куплей-продажей, фикцией договора купли-продажи.

Однако при всех разногласиях, науке было понятно, что национализация в гражданском праве

занимает место способа прекращения права собственности и, одновременно,

способа ее приобретения.

Следует констатировать, что советский период развития цивилистики не был отмечен значительными исследованиямив области национализации.

Более того, сам термин «национализация» не использовался ни в Основах гражданского законодательства (1961 и 1991 гг.), ни в ГК РСФСР (1964 г.).

В учебной литературе национализация только упоминалась как основной способ возникновения права государственной собственности.

Конец XX в. и начало XXI в. в России проходят под знаменем приватизации, в связи с чем тематика национализации является «не модной».

Диссертационные исследования, если и касаются этого вопроса, рассматривают его с международно-правовой точки зрения. Так, диссертация Ю.А. Дорофеевой, защищенная в 2001 г., называлась «Национализация: вопросы международного частного права».

Ю.А. Дорофеева заметила, что приватизация – явление противоположное национализации, сделав при этом важный научный вывод. Он состоял в том, что только в соблюдении баланса этих способов отчуждения имущества можно обеспечить эффективное государственное регулирование экономики.

Противником всякой национализации, является один из ведущих специалистов в области гражданского права России Константин Ильич Скловский.

Национализация, по К.И. Скловскому, связана сдухом уравнительности, следовательно, может повлечь все негативные для отношений полного господства над вещами последствия.

«Различного рода… национализации, – утверждает К.И. Скловский, – являются произволом,лежат за пределами праваи поэтому не могут быть способами прекращения права собственности как не правовые».

Представляется, что доводы К.И. Скловского в отношении национализации неубедительны. Они носят скорее политический, чем гражданско-правовой характер.

Положительную оценку национализации с позиции ее роли в государственном регулировании экономики дал заведующий кафедрой предпринимательского права МГУ профессор Е.П. Губин. Он подчеркнул важность законодательного регулирования национализации в России.

В законе о национализации, подчеркнул Е.П. Губин, должны быть определены

критерии принятия решения,

Основной целью национализации Е.П. Губин назвал удовлетворение общественных (государственных) интересов, в том числе для формирования в необходимых объемах имущественной базы государства для выполнения последним его основных функций.

Для выработки национального законодательства о национализации, с точки зрения Е.П. Губина, может быть использован опыт законотворчества других стран, в частности закон Баварии «Об изъятии, подлежащем компенсации».

Что касается гражданско-правовых признаков национализации, то их предложил в современный период развития цивилистической науки В.А. Белов.

Во-первых, он подчеркнул, что для национализации необходимо издание государственно-властного акта. В этом акте должны быть определены все существенные условия осуществления национализации.

Во-вторых, национализация должна быть законной, т.е. проводиться при условии наличия закона о национализации и в полном ему соответствии.

В-третьих, национализации свойственны принудительность. При этом принудительность не означает уменьшение имущества. Уменьшение имущества при национализации происходить не должно.

В-четвертых, характерной чертой национализации является возмездность. Она предполагает выплату равноценного и справедливого возмещения.
Без соблюдения условия возмездности нельзя говорить, подчеркнул В.А. Белов,
о законности национализации.

В-пятых, специфичен предмет национализации. Им является право собственности на имущественные комплексы.

В-шестых, результатом национализации является возникновение права собственности у государства на национализованное имущество. Национализация, по утверждению В.А. Белова, является первоначальным способом приобретения права государственной (муниципальной) собственности. Одновременно, по критерию правопреемства она является способом производным, так как государство отвечает по всем долгам, обременяющим национализированное имущество, если иное не будет установлено специальным законом.

Седьмым признаком национализации В.А. Белов назвал цель, которая заключается в обеспечении надежного функционирования соответствующего сектора экономической системы в экстремальных условиях.

Обзор гражданско-правовой литературы, посвященной национализации позволяет сделать ряд авторских выводов, касающихся национализации в гражданском праве.

Первый заключается в том, что институт национализации нормальный, так как регулирует «нормальные экономические отношения» и необходим для обеспеченияпоступательного экономического развития страны.

Второй. Институт национализации позволяет преодолеть индивидуализм участников гражданско-правовых отношений и провести идею общественного интереса (общеполезности, общего блага, публичного интереса).

Третий. Институт национализации является частным, поскольку гарантирует защиту интересов частных лиц от государственного произвола.

Четвертый. Национализация – институт вещно-правовой, он не опосредует куплю-продажу и не является по своей сути обязательством из состояния.

Пятый. Суть национализации заключается в прекращении права собственности частной и возникновении права собственности публичной.

Шестой. Чертами национализации является принудительность и возмездность.

Наконец, основанием национализации должен быть государственно-властный акт, принятый на основании действующего в стране законодательствао национализации.

С учетом выделенных характеристик НАЦИОНАЛИЗАЦИЮ в гражданском праве следует считать принудительным прекращением права собственности частной и возникновением права собственности публичной на имущественные комплексы на основании государственно-властного акта, принятого в соответствии с законодательством о национализации с целью удовлетворения публичных интересов и при условии выплаты равноценного и справедливого вознаграждения

В российском законодательстве легальной дефиниции экспроприации нет.

Экспроприацияпринудительное отчуждение имущества частных собственников.

Юридическая экспроприацияпринудительное безвозмездное (конфискация) или оплачиваемое (реквизиция) отчуждение имущества, производимое государственными органами.

Есть также мнение, что экспроприация включает также национализацию.

Объектом экспроприации может быть как недвижимое (например, земля при проведении железных или грунтовых дорог), так и движимое имущество.

В отечественных правовых источниках и литературе вообще не употребляется термин «экспроприация». Его заменило пущенное в обиход после Революции слово «национализация«, которое приобрело в России устойчивое значение, хотя это понятие не было использовано ни в Основах гражданского законодательства (1961 и 1991 гг.), ни в Гражданском кодексе 1964 г.

По мере того, как складывались европейские государства, чувствовалась все более и более ненормальность такого положения, при котором государственная власть не имеет достаточно прав для выполнения своих задач. Это яснее всего выразилось в трудах средневековых юристов, которые должны были внести в правосознание народа идею подчинения интересов частных лиц интересам государства.

Результатом их трудов явилось учение о dominium eminens, впервые предложенное в трактате Гуго Гроция 1625 г.«Три книги о праве войны и мира»

Dominium eminens верховное право собственности государства относительно совокупной его территории, из которого следует верховное право распоряжаться всеми вещами, находящимися в пределах территории государства;

Основываясь на частно-правовом понятии собственности, которая будто-бы в сущности принадлежит главе государства, он выводит отсюда право государственной власти на вторжение в имущественные права граждан. Однако, он признавал за государством обязанность вознаградить потерпевшего из государственных сумм.

Древнейший случай применения этого права мы находим во Франции, где раньше, чем в других государствах, усилилась королевская власть; это ордонанс (королевский указ имевший силу государственного закона) Филиппа Красивого (1303 г.) т.е. принятый задолго Гуго Гроция, приказывающий уступать для постройки и увеличения церквей, церковных домов и т. п. нужные земли за сходную цену, если подобная уступка будет признана необходимой.

Институт экспроприации образовался и развился на почве идеи dominium eminens; понятно, что раньше всего он явился вo Франции. Законодательства этой страны выработало все основные принципы принудительного отчуждения. Круг идей зародивщихся и развившихся во Франции, привился постепенно во всех цивилизованных государствах мира.

Этот институт во всех современных законодательствах Европы примерно одинаков, так как везде положены в основание французские законы принудительного отчуждения 1810 г., 1833 г. и 1841 г..

Уже в «Декларации прав человека и гражданина» 1789 г. (Art. 17) выражен принцип экспроприации: «Так как собственность есть право неприкосновенное и священное, никто не может быть лишен ее иначе, как в случае установленной законом явной общественной необходимости и при условии справедливого и предварительного возмещения«.

Но это определение не давало еще прочных гарантий индивидууму, так как принудительное отчуждение оставалось в руках административных органов, которые были уполномочены постановлять приговор о необходимости отчуждения, а также определять размер вознаграждения.

Что-бы защита собственности была действительной, а не только кажущейся, нужны были более подробные определения закона. Таким специальным законом является закон 16-го Сентября 1807 г., касающийся осушения болот. Он важен тем, что содержит основания для определения вознаграждения.

Вскоре последовал несравненно важнейший закон 8-го Марта 1810 г. Заслуга, инициативы этого закона принадлежит Наполеону I-му. Этот император, будучи озабочен желанием придать больше прочности имущественным правам частных лиц по отношению к административным органам, придумал поставить посредником между частным лицом и администрацией суд. Это предположение встретило противников среди администрации, но, благодаря настояниям императора, осуществилось в первой статье этого закона (1810 г.), которой постановлялось, что-бы принудительное отчуждение применялось лишь по приговору суда.

Этот закон немецкий юрист, цивилист Карл Грюнгут называет сделавшим эпоху в развитии экспроприации и говорит, что как по своему духу, так и по принципам он является настоящим базисом всего современного законодательства об этом предмете

Компетенция административных и судебных органов была разграничена. Главе государства предоставлялось решение вопроса об общеполезности предприятия, а суду — о том, может-ли быть облечена общеполезность предприятия в законные формы и осуществлена экспроприация.

Нововведением было также учреждение особой комиссии (jury) для принятия жалоб земельных собственников, которые пожелали-бы доказать, что их недвижимость не нужна для осуществления предприятия.

Однако, этот закон при своем осуществлении породил массу споров и пререканий между административными и судебными органами, результатом чего явилось преобразование этого закона сначала законом 30-го Марта 1831 г. для случаев настоятельной необходимости для фортификационных работ, (т.е. работ по созданию оборонительных военных сооружений)

Затем он был также изменен законами 1833 г., 1841 г., 1850 г. и 1870.

источник

Экспроприация как институт российского гражданского права: хорошо забытое старое (А.Г. Ивлиева, «Право и экономика», N 9, сентябрь 2011 г.)

Экспроприация как институт российского гражданского права:
хорошо забытое старое

Настоящая статья посвящена правовому институту, наличие которого в любой современной правовой системе столь же естественно, сколь естественно существование института права собственности. Тем не менее нормативно-правовое регулирование, не говоря уже о научной разработке, этого института в России пребывает в зачаточном состоянии. Национальное позитивное право даже не знает термина, обозначающего этот институт. Речь идет об экспроприации.

С чем у юриста ассоциируется экспроприация? Если он практикует в области международного права, его ассоциация — инвестиции, договоры о взаимной защите капиталовложений, в любом из которых есть статья об экспроприации*(1). Если его становление как юриста происходило во времена Советского Союза, то его ассоциация — революционное перераспределение собственности, «экспроприация экспроприаторов» [1]. Если же юрист получил образование в современной России, занимаясь исключительно по современным учебникам, то весьма вероятно, что он не видит для института экспроприации места в национальной правовой системе.

Между тем практически в любом дореволюционном учебнике гражданского права [2, 3] имелся параграф, посвященный институту экспроприации, причем сам термин «экспроприация» являлся нейтральным и нес не больше негативной эмоциональной нагрузки, чем, например, термин «выморочное имущество». Однако в конце XIX в. термин «экспроприация» начал девальвироваться. Большевики, будучи на положении подпольной организации, производили «экспроприации», или «эксы», для пополнения партийной кассы — фактически грабили как государственные учреждения, так и частных лиц [4]. «Экспроприация экспроприаторов» как деяние не сильно отличалась от «эксов» начала века — с той только разницей, что до 1917 г. такие действия были противоправными, а после революции оказались поддержаны сначала «революционной законностью», а потом и объективным правом.

В современной России практически у любого человека, в том числе у многих юристов, упоминание об экспроприации по-прежнему вызывает негативные ассоциации. В представлении большинства, суть этого явления сводится к безальтернативному принудительному лишению собственности по воле государства. Между тем во всем мире риск изъятия имущества в публичных целях воспринимается как стандартный риск, связанный с обладанием вещью, наравне с риском введения публично-правовых ограничений на оборот определенного имущества или риском повышения налогов.

Экспроприация — это, вопреки Большой Советской Энциклопедии [5], не политическое, а правовое (в частности, гражданско-правовое) понятие. Разумеется, в процессе экспроприации проявляются политические интересы, но задача права в том и состоит, чтобы путем нормативного регулирования отношений по экспроприации перевести их из политической плоскости в правовую.

Комплексное правовое исследование института экспроприации предполагает освещение такого числа вопросов, что их перечень в методической литературе занимает три книжных страницы [6]. Речь в данном случае идет о зарубежной литературе, поскольку специальной литературы по проблематике экспроприации на русском языке не издавалось с 1891 г., когда вышла в свет работа М.С. Венецианова «Экспроприация с точки зрения гражданского права»*(2). В настоящей статье мы предлагаем теоретическую, в значительной степени модельную конструкцию института экспроприации, которую можно построить исходя из основных теоретических положений цивилистики и современных правовых реалий.

Под институтом экспроприации мы понимаем совокупность гражданско-правовых норм, регулирующих отношения по принудительному возмездному прекращению или ограничению имущественных прав для публичных нужд. В дореволюционном российском законодательстве*(3) и доктрине [8] для обозначения рассматриваемого института использовался также термин «принудительное отчуждение», причем ограничение права считалось частичным отчуждением и, следовательно, охватывалось этим понятием. Термин «экспроприация» также может использоваться для обозначения процедуры принудительного прекращения или ограничения прав в публичных целях.

Институт экспроприации характеризуется рядом признаков, позволяющих судить о его правовой природе, не все из которых нашли отражение в предложенном определении. Представляется целесообразным подразделить многочисленные признаки экспроприации на несколько групп в зависимости от их значимости для правового анализа отношений, оформляющих прекращение или ограничение субъективных имущественных прав. Отдавая дань условности предложенных обозначений, выделим сущностные, конститутивные и вторичные признаки экспроприации.

Сущность экспроприации состоит в том, что в результате ее субъективное имущественное право прекращается или ограничивается. Соответственно, наличие последствия в виде прекращения или ограничения права мы считаем сущностным признаком экспроприации. Если формальное прекращение права можно в подавляющем большинстве случаев автоматически квалифицировать как экспроприацию, то ограничение права составит экспроприацию только в том случае, если правообладатель в действительности ощущает стеснение права, вызванное ограничением (требуется анализ так называемой интенсивности ограничения) [9]. Из-за этой особенности при анализе любого правоотношения по прекращению или ограничению права возникает необходимость вначале рассмотреть вопрос о том, имело ли место в результате действий публичной власти вторжение в имущественную сферу частного лица и действительно ли такое вторжение стесняет правообладателя. Только при положительном ответе на этот вопрос можно говорить об экспроприации.

Поскольку во многих случаях ответ очевиден, прохождение первого этапа правового анализа часто даже не осознается. Действительно, если ваш дом снесли и собственником земельного участка в реестре значится муниципальное образование, то ни у кого не возникнет сомнений, что вас лишили права собственности. Но за гранью очевидности — множество случаев непрямого, опосредованного, но оттого не менее ощутимого ограничения правомочий правообладателя (вплоть до полного отнятия всех правомочий, что фактически приравнивается к лишению права)*(4).

Установив, что прекращение права или его ограничение требуемой интенсивности имели место, правоотношение требуется проанализировать по двум признакам экспроприации, которые можно условно назвать конститутивными. Это, во-первых, принудительность, и, во-вторых, публичная цель прекращения или ограничения права*(5).

Экспроприация — такое правовое средство, к которому прибегают для прекращения или ограничения права в принудительном порядке. Если правообладатель согласен передать свое имущество на основании договора или готов за предложенную компенсацию претерпевать установленное для публичных нужд ограничение, то нормы об экспроприации действовать в таких отношениях не будут*(6). В то же время принудительность не означает, что лицо, чье имущество подвергается экспроприации, непременно станет всеми силами и доступными правовыми средствами противиться этому. Напротив, при определенных условиях правообладатель может быть заинтересован в применении экспроприации. Например, если публичный орган в стремлении избежать «лишних» расходов принимает решение изъять часть земельного участка или установить обременительный сервитут вместо того, чтобы выкупить участок. В такой ситуации собственник может сам требовать экспроприации оставшейся части имущества, поскольку она более не представляет для него интереса.

Второй непременный атрибут экспроприации — наличие публичной цели прекращения или ограничения имущественного права. Причем признак наличия публичной цели является одновременно и конститутивным признаком экспроприации, и условием ее правомерности. С одной стороны, если производя отчуждение, государство действует не для достижения конкретной публичной цели, то возникающие при этом отношения не регулируются нормами об экспроприации. С другой стороны, провозглашенная государством публичная цель отчуждения должна быть реальной и, кроме того, достижимой лишь при условии осуществления отчуждения.

Публичная цель как конститутивный признак экспроприации — это не абстрактная цель достижения общего блага, а конкретное мероприятие, результатом которого будет удовлетворение существующей общественной потребности, или «нужды». Поэтому используемое в российском законодательстве понятие государственных и муниципальных нужд следует признать удачным синонимом используемого в теории понятия публичной цели. Последнее в меньшей степени отражает специфику экспроприации, поскольку, в конечном счете, любое действие органов публичной власти направлено на достижение публичной цели в широком смысле этого понятия. Напротив, при экспроприации целью изъятия является не просто защита того или иного абстрактного публичного интереса, как, например, «. принудительный выкуп бесхозяйственно содержимых культурных ценностей. в целях обеспечения сохранности исторического и культурного наследия общества» [12]. Напротив, экспроприация предполагает удовлетворение вполне конкретной потребности, часто с использованием изымаемой вещи: строительство электростанции, прокладка дороги, обеспечение прохода к объекту общего пользования и т.п. Только тогда, когда имущественные права прекращаются или ограничиваются потому, что это «. необходимо для осуществления общеполезного предприятия» [8, с. 4], речь идет об экспроприации*(7).

Помимо названных, можно выделить ряд признаков экспроприации, которые не являются ключевыми, но позволяют отграничить экспроприацию от смежных институтов. Среди таких вторичных признаков следующие: отсутствие при совершении экспроприации связи с предшествующим поведением правообладателя; презумпция возмездности экспроприации; ее рутинность.

Во-первых, экспроприация настигает правообладателя вне связи с его действиями — предшествующее поведение не может повлиять на возникновение или невозникновение отношений по экспроприации. Другими словами, юридический факт, приводящий в действие механизм отчуждения, выступает для правообладателя относительным событием [15]. Таким событием является возникновение (или обнаружение, осознание) публичной потребности в прекращении или ограничении права, которое оформляется актом органа публичной власти.

Отсутствие связи с предшествующим поведением отличает экспроприацию от такого принудительного основания прекращения права собственности, как обращение взыскание на имущества по обязательствам собственника (ст. 237 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее — ГК РФ)). Правообладатель волен исключить возможность такого изъятия, не принимая на себя обязательство или надлежащим образом исполнив его. Кроме того, взыскание обращается на имущество лица в целом, тогда как путем экспроприации всегда прекращается или ограничивается конкретное право, как правило — на конкретную вещь.

Аналогичным образом, отсутствие связи с предшествующим поведением правообладателя отличает этот институт от конфискации (ст. 243 ГК РФ); выкупа бесхозяйственно содержимых вещей (ст. 240, 241, 293 ГК РФ) — здесь юридически значимым поведением выступает «нежелание (или неспособность. — А.И. ) индивида нести бремя собственности» [7, с. 275]; изъятия земельного участка, используемого не в соответствии с целевым назначение или с нарушением законодательства (ст. 284, 285 ГК РФ); изъятия материальных носителей и оборудования, с использованием которых нарушаются исключительные права на результат интеллектуальной деятельности (ч. 4 и 5 ст. 1252 ГК РФ).

С теоретической точки зрения выделенный нами признак отсутствия связи с предшествующим поведением правообладателя поглощается признаком публичной цели. При квалификации правоотношений по прекращению или ограничению права удобнее пользоваться этим, вторичным, признаком, поскольку публичную цель необходимо подробно описывать, выяснять механизм возникновения публичной потребности в прекращении или ограничении права. Тогда как наличие или отсутствие связи между действиями публичной власти и предшествующим поведением правообладателя в большинстве случаев очевидно. Отсутствие такой связи все же остается презумпцией: например, право может быть прекращено по правилам об экспроприации для передачи более эффективному собственнику, но не потому, что прежний собственник нарушил какие-либо требования к порядку осуществления права, а просто в силу того, что другой собственник будет использовать имущество эффективнее.

Во-вторых, экспроприация может не сопровождаться компенсацией, или компенсироваться не в полном объеме, по общему правилу правообладателю, который жертвует своим правом в публичных интересах, выплачивается стоимость утраченного и возмещаются убытки, понесенные в связи с экспроприацией. Презумпция возмездности отличает экспроприацию от конфискации и изъятия в порядке ст. 1252 ГК РФ.

Наконец, институт экспроприации рассчитан на применение в обычных обстоятельствах, на рутинной основе, в отличие от реквизиции, к которой публичная власть прибегает в чрезвычайных ситуациях [16]. Разумеется, и при чрезвычайных обстоятельствах права могут прекращать и ограничиваться в порядке экспроприации. Поэтому данный признак, как и два предыдущих, присутствует не во всех отношениях по экспроприации и является вторичным.

В процессе совершенствования гражданского законодательства институт реквизиции получил неожиданное развитие в виде нормы о «временном занятии земельного участка» (ст. 296.2 проекта изменений в разд. II ГК РФ)*(8). Предлагается допустить временное занятие земельного участка по решению уполномоченного органа исполнительной власти в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств, если для борьбы с такими обстоятельствами не требуется реквизиция. Между тем институт временного занятия имущества был ранее известен российскому правопорядку в контексте экспроприации, а отнюдь не реквизиции. В проекте временное занятие уравнивается с реквизицией по признаку чрезвычайности, тогда как в Своде законов Российской Империи (т. Х, ст. 602-605) временное занятие считалось «частичным отчуждением» временного характера и производилось не в чрезвычайных обстоятельствах, а для «общественных, казенных или государственных работ» [11, с. 291], с применением процедуры экспроприации. Срок временного занятия не мог превышать трех лет; по истечении этого срока владелец занятого участка имел право требовать полного отчуждения [3, с. 344]. Разработчики проекта, очевидно, полагали, что «временность» временного занятия будет гарантирована самим характером чрезвычайных обстоятельств, которые a priori являются краткосрочными. Тем не менее отсутствие нормативно установленного предела временного занятия потенциально нарушает интересы правообладателя, лишая его и возможности полноценно осуществлять свое право, и возможности прекратить его.

Рассмотренные признаки экспроприации в большей степени характеризуют этот институт с точки зрения механизма его действия: позволяют судить о том, на каких правовых основаниях базируется экспроприация и что происходит в правовой сфере лица в результате ее применения. Для того чтобы полнее охарактеризовать институт экспроприации, необходимо рассмотреть вопрос, в отношении чего он действует, или что является объектом экспроприации.

Экспроприация наиболее широко известна в качестве основания прекращения права собственности. Это, безусловно, верно, однако способность экспроприации прекращать право собственности — не более чем одна из граней этого института. Сведение экспроприации к основанию прекращения права собственности, вероятнее всего, зиждется на представлении о том, что отношения собственности непременно оформляются гражданско-правовым институтом права собственности [17]. Если верно, что имущество лица, его собственность, составляют не одни только вещи, принадлежащие ему на праве собственности, то верно и следующее утверждение: быть объектом экспроприации может любое субъективное имущественное право. Причем экспроприация возможна вне зависимости от того, какая вещь, движимая или недвижимая, является объектом права, и есть ли у данного права объект в традиционном понимании*(9). Другими словами, объектом экспроприации всегда является само субъективное имущественное право, а не объект этого права (вещь).

Тезис о том, что не только право собственности, а любое имущественное право является объектом экспроприации и защищается в случае необходимости прекращения в публичных целях, можно доказать несколькими способами. Например, судья Конституционного Суда РФ Г.А. Гаджиев оперирует понятием «права собственности в конституционно-правовом смысле» или «субъективного конституционного права собственности» [19]. Такое право считается более широким по содержанию, чем гражданско-правовое субъективное право собственности, что позволяет распространить гарантии ст. 35 и 55 Конституции на более широкий круг отношений.

Правовое регулирование экспроприации, действительно, должно формироваться вокруг ч. 3 ст. 35 Конституции, гарантирующей неприкосновенность собственности. Но стоило бы переименовать этот принцип в «неприкосновенность имущества», потому что «собственность» понимается чаще всего как право собственности, а поскольку такое узкое понимание противоречит объекту и цели рассматриваемой конституционной нормы [19], вокруг нее возникают различные дополнительные конструкции, такие как «право собственности в конституционно-правовом смысле». Причем, как ни парадоксально, сам текст ч. 3 ст. 35 не вызывает никаких сложностей с его толкованием — при условии, что термин «имущество», которым оперирует данная норма, понимается надлежащим образом.

В принципе, для целей правового регулирования экспроприации можно принять понимание имущества как собирательного термина, который охватывает и вещи, и имущественные права [20]. Оптимальной представляется концепция, в соответствии с которой имуществом во всех случаях являются субъективные имущественные права [21]. Такая трактовка имущества позволяет избежать смешения объекта экспроприации, которым всегда является субъективное имущественное право, с предметом экспроприации — конкретной вещью. Предмет является факультативным элементом в правоотношении по прекращению или ограничению права. Целью экспроприации всегда служит использование имущества в соответствии с публичными нуждами, однако не всегда для достижения этих целей имущество изымается путем выкупа. Например, если для государственных нужд требуется участок, находящийся у гражданина на праве пожизненного наследуемого владения, выкупать его не требуется, поскольку участок и так принадлежит государству. Требуется лишь прекратить право пожизненного наследуемого владения, но сделать это помимо воли землепользователя и без компенсации нельзя, так как данное право входит в состав имущества лица и на него распространяются все гарантии неприкосновенности собственности*(10).

Отталкиваясь от концепции имущества как совокупности субъективных имущественных прав, можно предложить следующее толкование принципа неприкосновенности собственности в ч. 3 ст. 35 Конституции РФ: никакое субъективное имущественное право не может быть прекращено иначе как по решению суда.

Такое толкование принципа неприкосновенности собственности служит базой для вывода о том, что правовой потенциал института экспроприации существенно шире, чем придается ему российским законодательством. Современному законодательству известен только институт изъятия недвижимого имущества (земельного участка) для государственных и муниципальных нужд, урегулированный ГК РФ (ст. 239, 279-283), Земельным кодексом РФ (ст. 49, 55, 57), рядом иных федеральных законов*(11).

Между тем институт изъятия ни в коей мере не выполняет функции аналога института экспроприации. Если в англо-саксонской правовой доктрине понятие изъятия (taking) является аналогом экспроприации и охватывает собой все случаи, когда частным имущественным интересом жертвуют в пользу государства*(12), то «изъятие» в российском праве не может претендовать на роль института, комплексно регулирующего вмешательство государства в сферу субъективных имущественных прав.

Термин «изъятие» используется для характеристики целого ряда институтов и не обладает необходимой спецификой. Изъятие предполагает наличие изымаемого предмета, которым может быть земельный участок, принадлежащий лицу на праве собственности (ч. 1 ст. 279 ГК РФ), а также здание, сооружение или другое недвижимое имущество, находящиеся на данном участке (ст. 239 ГК РФ). Хотя термин «изъятие» используется в законодательстве для обозначения ситуаций прекращения не только права собственности, но и ряда других прав*(13), изъятие остается «привязанным» к правам на землю, тогда как действие института экспроприации никоим образом не должно ограничиваться правами на землю или правами на недвижимое имущество [7, с. 285]. Помимо этого, изъятие охватывает только случаи прекращения прав, оставляя без внимания экспроприацию путем ограничения прав.

Мы сознаем, что характеристика института экспроприации остается незавершенной без исследования вопроса о том, какие случаи ограничения прав в публичных целях составляют экспроприацию. Однако этот вопрос является наиболее проблемным в теории экспроприации и требует самостоятельного исследования. Такое исследование, представляется, позволит установить, что экспроприация путем ограничения права может производиться как минимум двумя способами. Во-первых, путем установления ограниченного вещного права (сервитута) на имущество правообладателя в целях достижения публичной цели; во-вторых, путем ограничения в публичных целях самого права (или, в контексте прав на землю, установление публичного сервитута). Причем первый способ, в силу самой природы сервитута, применим лишь постольку, поскольку ограничивается право на недвижимое имущество, земельный участок. Второй способ — ограничение права в публичных целях — гораздо шире по сфере применения. Например, институты принудительной лицензии*(14) и принудительного выкупа акций, принадлежащих миноритарным акционерам*(15), представляют собой примеры экспроприационного ограничения права в публичных интересах.

Экспроприация в качестве института гражданского права, который регулирует отношения по возмездному принудительному прекращению или ограничению субъективных имущественных прав для публичных нужд, несомненно, должен найти свое место в общей части гражданского права*(16). Прежде чем это станет возможным, теории права в тесном сотрудничестве с правоприменительной практикой и с учетом требований действительности предстоит найти ответ на основной вопрос теории экспроприации: пересечение какой границы в субъективном праве приводит к активации механизма экспроприации?

Институт экспроприации призван обеспечить правообладателю защиту против потребностей публичной власти, и эта защита должна «включаться» там, где она фактически необходима. Так, право иметь защитника возникает не с момента формального присвоения лицу статуса подозреваемого или обвиняемого, а с момента фактического задержания. Аналогично, применение в отношении собственника механизма экспроприации (и соответственно право на компенсацию) должно иметь место не только в случаях формального прекращения права, но при любом вторжении в имущественную сферу частного лица, по существу сходном с экспроприацией. В конце концов, «. с точки зрения собственника, эффект формального изъятия имущества и неформального, но фактического ограничения имущественного права всегда одинаков» [7, с. 282].

Таким образом, изучение проблематики экспроприации неизбежно будет концентрироваться вокруг соотношения экспроприационного ограничения субъективных прав с допустимым некомпенсируемым вторжением в частную имущественную сферу. Это не исключает, однако, необходимости разработки и других направлений теории экспроприации, например, вопроса о критериях (условиях) правомерности экспроприации, таких как публичная цель, надлежащая процедура и выплата компенсации.

1. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. — 2-е изд. — М., 1960. — Т. 23. — С. 772, 773.

2. Победоносцев К.П. Курс гражданского права. — Ч. 1. — М., 2004.

4. Феденко П.В. Новая «История КПСС». Институт по изучению СССР, Исследования и материалы. — Мюнхен, 1960. — Сер. 1. — Вып. 56. — § 10 гл. 1.

5. Большая Советская Энциклопедия. — 3-е изд. — М., 1978. — Т. 30. — С. 27, 28.

6. Erasmus G. Compensation for Expropriation: A Comparative Study. — Oxford, 1990. Research Proposal, 1988.

7. Маттеи У., Суханов Е.А. Основные положения права собственности. — М., 1999.

9. Du Plessis W.J. Compensation for Expropriation under the Constitution, 2009. — P. 282 et seq.

10. White R., Ovey C. The European Convention on Human Rights. — 5th Ed, 2010. — P. 490, 491.

11. Гамбаров Ю.С. Вещное право. — СПб., 1913. — С. 289 и посл.

12. Челышева Н.Ю. Принудительный выкуп имущества граждан для государственных и муниципальных нужд: конфликт частных и публичных интересов // Российская юстиция. — 2008. — N 1;

13. Аксюк И.В. Изъятие недвижимости как основание принудительного прекращения права собственности // Право и экономика. — 2006. — N 7;

14. Дамбиева Т.В. Изъятие земельных участков для государственных и муниципальных нужд // Адвокат. — 2006. — N 10;

15. Алексеев С.С. Общая теория права. — Т. II. — М., 1982. — С. 175.

16. Возникновение, прекращение и защита права собственности: Постатейный комментарий глав 13, 14, 15 и 20 Гражданского кодекса Российской Федерации / под ред. П.В. Крашенинникова. — М., 2009 (комментарий к ст. 242, § 1).

17. Право собственности: актуальные проблемы / отв. ред. В.Н. Литовкин, Е.А. Суханов, В.В. Чубаров. — М., 2008. — С. 45-47.

18. Рыбалов А.О. Экономические блага и гражданский оборот // Объекты гражданского оборота: сб. ст. / отв. ред. М.А. Рожкова. — М., 2007. — С. 78-94.

19. Гаджиев Г.А. Конституционные основы современного права собственности // Журнал российского права. — 2006. — N 12;

20. Суханов Е.А. О понятии недвижимости и его влиянии на иные гражданско-правовые категории // Вестник гражданского права. — 2008. — N 4. — С. 7.

21. Саватье Р. Теория обязательств. — М.: Прогресс, 1972. — С. 57.

22. Joseph L. Sax. Taking and the police power // 74 Yale Law Journal 36 (1964-1965).

23. Гаджиев Г.А. Публичные и частные интересы в реализации «общего для акционерного общества блага» // Цивилист. — 2009. — N 3. — С. 78-80.

24. Гамбаров Ю.С. Гражданское право. Общая часть / под ред. и с предисловием В.А. Томсинова. — М., 2003. — С. 417, 418.

Статья посвящена экспроприации как институту гражданского права. Автором сформулировано понятие экспроприации, соответствующее современным правовым реалиям, и выделены признаки этого института, позволяющие отграничить экспроприацию от сходных правовых явлений. Обоснован тезис о неспособности существующего в российском праве института изъятия имущества для государственных нужд быть «буфером» между публичными и частными имущественными интересами. Ключевую роль в системе гарантий неприкосновенности собственности, по мнению автора, в развитом правопорядке должен играть институт экспроприации.

Аспирантка кафедры гражданского права

юридического факультета МГУ им М.В. Ломоносова,

юрисконсульт Консалтинговой группы «Юстицинформ»

«Право и экономика», N 9, сентябрь 2011 г.

*(1) См., напр.: Типовое соглашение между Правительством РФ и Правительством иностранного государства о поощрении и взаимной защите капиталовложений (в ред. постановления Правительства РФ от 11 апреля 2002 г. N 229).

*(2) Исключение составляет глава, написанная итальянским профессором Уго Матеи (см.: [7]).

*(3) Свод законов Российской Империи. — Т. Х. — Ст. 575-608.

*(4) Европейскому Суду по правам человека не раз приходилось рассматривать дела по искам лиц, чье имущество не было у них изъято, но наложенные публичной властью ограничения на правомочия владения, пользования или распоряжения этим имуществом фактически существенно снижали его ценность. Такие ограничения признаются экспроприацией. См. об этом, напр.: [10].

*(5) Эти признаки считает «необходимыми условиями» экспроприации Ю.С. Гамбаров (см. [11]).

*(6) «Если собственник изъявляет свое согласие и вступает в договор, то для экспроприации не будет места» [3, с. 341].

*(8) Проект изменений в разд. II ГК РФ // http://www.arbitr.ru/_upimg/733FFC289F062808694E12ABA110BC7B_II.pdf

*(9) В этой связи «четкое различие объектов гражданского оборота, каковыми выступают имущественные права, и объектов имущественных прав (объектов «экономического оборота») имеет немалое практическое значение» (cм.: [18]).

*(10) Исключением является прекращение по решению собственника имущества без компенсации права постоянного (бессрочного) пользования земельным участком, предоставленным унитарному предприятию или учреждению. См.: Постановления Девятого ААС от 16 апреля 2009 г. N 09АП-4547/2009-АК и от 20 августа 2009 г. N 09АП-12673/2009-АК.

*(11) Федеральный закон от 1 декабря 2007 г. N 310-ФЗ «Об организации и о проведении XXII Олимпийских зимних игр и XI Паралимпийских зимних игр 2014 года в городе Сочи, развитии города Сочи как горноклиматического курорта и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (далее — Олимпийский закон) и Федеральный закон от 8 мая 2009 г. N 93-ФЗ «Об организации проведения встречи глав государств и правительств стран — участников форума «Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество» в 2012 году, о развитии города Владивостока как центра международного сотрудничества в азиатско-тихоокеанском регионе и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (далее — Закон о форуме АТЭС).

*(12) U.S. Supreme Court, United States v. General Motors Corp., 323 U.S. 373 (1945) 378. См. также: [22].

*(13) Изъятие земельного участка для государственных или муниципальных нужд является основанием прекращения, помимо права собственности, права постоянного (бессрочного) пользования и пожизненного наследуемого земельным участком (ст. 45 ЗК РФ), права аренды (ст. 46 ЗК РФ), права безвозмездного срочного пользования земельным участком (ст. 47 ЗК РФ). См. также: Ст. 15 Олимпийского закона; ст. 6 Закона о форуме АТЭС.

*(14) Постановление Пленума Верховного Суда РФ N 5, Пленума ВАС РФ N 29 от 26 марта 2009 г. «О некоторых вопросах, возникших в связи с введением в действие части четвертой Гражданского кодекса Российской Федерации». — § 18.

*(15) См.: [23]; Определение Конституционного Суда РФ от 3 июля 2007 г. N 681-О-П «По жалобам граждан Ю.Ю. Колодкина и Ю.Н. Шадеева на нарушение их конституционных прав положениями статьи 84.8 Федерального закона «Об акционерных обществах» во взаимосвязи с частью 5 статьи 7 Федерального закона «О внесении изменений в Федеральный закон «Об акционерных обществах» и некоторые другие законодательные акты Российской Федерации». — § 4, 5 мотивировочной части.

*(16) В общую часть помещали этот институт дореволюционные российские правоведы. См.: [24].

Актуальная версия заинтересовавшего Вас документа доступна только в коммерческой версии системы ГАРАНТ. Вы можете приобрести документ за 54 рубля или получить полный доступ к системе ГАРАНТ бесплатно на 3 дня.

Купить документ Получить доступ к системе ГАРАНТ

Если вы являетесь пользователем интернет-версии системы ГАРАНТ, вы можете открыть этот документ прямо сейчас или запросить по Горячей линии в системе.

Экспроприация как институт российского гражданского права: хорошо забытое старое

А.Г. Ивлиева — Аспирантка кафедры гражданского права юридического факультета МГУ им М.В. Ломоносова, юрисконсульт Консалтинговой группы «Юстицинформ»

источник

В настоящем номере публикуется статья крупного отечественного ученого М.В. Венецианова, посвященная проблеме экспроприации в гражданском праве. Придерживаясь наиболее узкого толкования понятия экспроприации, ученый анализирует предлагаемые в науке трактовки ее оснований, субъекта, объекта и юридической природы и приходит к выводу о том, что на современном уровне развития гражданского права экспроприация возможна только в отношении прав, иных, чем собственность.

Ключевые слова: экспроприация; экспроприат.

Expropriation from the viewpoint of civil law (first part)

This volume of the Journal contains the article of an outstanding Russian scholar M.V. Venetsianov, which is devoted to the expropriation in civil law. Interpreting it in a narrow way, the author analyzes the notion of expropriation, grounds for expropriation, the expropriator, its object and comes to the conclusion that the contemporary civil law allows for expropriation only in cases concerning the rights other than the rights of ownership.

Key words: expropriation; person whose rights are being expropriated.

В современных европейских законодательствах мы находим группу постановлений, имеющих целью регулировать отношения, возникающие между собственником недвижимости, необходимой для осуществления каких-либо общественных или общеполезных работ и предприятий, и лицом, предпринявшим осуществление этих работ: эта группа постановлений образует институт гражданского (и в то же время государственного) права, который принято называть экспроприацией или принудительным отчуждением.

Читайте также:  С точки зрения кибернетического подхода информация это

Чтобы выяснить сущность этого института, я укажу на составные части понятия экспроприации и на основании их дам возможно более точное определение этого понятия; далее, я постараюсь отграничить этот институт от других сходственных юридических норм и устранить произвольные обобщения и смешение понятий, допускаемые некоторыми писателями. Подробное рассмотрение и доказательство отдельных положений, входящих в понятие экспроприации, изложено мною в последующих главах.

Принудительное отчуждение состоит в насильственном отнятии некоторых имущественных прав у частного лица; ущерб, причиняемый ему этим отнятием, возмещается во всей полноте денежным вознаграждением. Право принудительного отчуждения принадлежит государственной власти.

Сфера действия этого института определяется 1) суммой прав, на которые распространяется действие принудительного отчуждения, и 2) суммой условий, при которых применяется экспроприация. Обе эти величины непостоянны, так как институт экспроприации еще развивается и сфера применения его расширяется. Я имею в виду современную стадию развития этого института и считаю характеристичным для нее лишь то, что общо большинству современных законодательств. В одной из последующих глав я постараюсь доказать, что при современном развитии института право собственности на движимости не может быть предметом экспроприации; что же касается других имущественных прав, кроме собственности, то они также отчуждаются экспроприацией, но не сами по себе, а вследствие тесной связи их с отчуждаемой недвижимостью. Кроме отчуждения права собственности на недвижимости может последовать еще ограничение этого права, которое происходит также посредством экспроприации. Ограничение может быть постоянное или временное. Далее, следует указать на те условия, при которых наступает действие экспроприации. Принудительное отчуждение применяется, 1) когда недвижимость является необходимой для осуществления общеполезных работ и предприятий и 2) когда не последует соглашения относительно перехода ее между собственником и предпринимателем.

Точное формулирование всех тех случаев, в которых применяется экспроприация, составляет один из труднейших вопросов рассматриваемого института. Теперь я отмечу лишь ту черту, что само предприятие не есть настоятельно необходимое, а лишь общеполезное для данного государства или части его; что же касается отчуждаемой (или ограничиваемой) недвижимости, то она должна быть безусловно необходима для осуществления назначенного к выполнению предприятия.

Второе условие применения экспроприации также весьма важно. Если та или другая недвижимость оказывается необходимой для осуществления предприятия, то предприниматель вступает в соглашение с собственником относительно уступки ему права собственности или сервитута на эту недвижимость; лишь в том случае, когда эти лица не приходят к соглашению, является нужным применение экспроприации. Важным моментом экспроприации является определение особой комиссией суммы вознаграждения, которую получает собственник от предпринимателя в возмещение понесенного им ущерба. Состав оценочных комиссий и правила производства экспроприации устанавливаются государственной властью в законодательном порядке.

Указав таким образом на составные части понятия экспроприации, я даю на основании их такое определение рассматриваемому институту: экспроприация есть право государственной власти принудительно отчуждать недвижимости и неразрывно связанные с ними другие имущественные права, а также устанавливать сервитуты, поскольку это будет необходимо для осуществления общеполезных предприятий, с уплатой полного вознаграждения за отчуждаемые права.

Переходим теперь к рассмотрению тех черт сходства и различия, которые существуют между экспроприацией и некоторыми другими институтами права.

  1. Прежде всего обращает на себя внимание право государства, вытекающее из состояния крайней необходимости. Для государства или отдельной части его наступают иногда критические моменты (народные бедствия, вредное проявление сил природы), когда для предупреждения или приостановки грозящей опасности не приходится выбирать средства и щадить чьи-либо права.

Понятно, что в этих случаях государственная власть получает право отнимать собственность, прекращать другие вещные права и устанавливать сервитуты. Казалось бы, здесь полное сходство с экспроприацией, но дальнейшее исследование показывает, что между этими правами существует громадное различие. Действие права необходимости (Nothrecht) гораздо обширнее действия экспроприации: оно применяется вообще в интересах общества, а экспроприация — лишь для общеполезных предприятий ; право необходимости простирается и на движимости (набор лошадей, корабли и суда в военное время, хлебные запасы во время голода) и на личные права (личное задержание в карантине), тогда как принудительное отчуждение направлено на право собственности и находящиеся с ним в связи в отдельном случае имущественные права; при необходимости не соблюдаются те формальности, которые обеспечивают при экспроприации частное лицо от произвольного нарушения его интересов. Вообще необходимость не допускает стеснений закона и оправдывает все исключительные мероприятия (necessitas cogit legem). «Случаи необходимости уклоняются вообще от всякой юридической конструкции» (Forster, § 131 VIII). Но зато право необходимости есть исключительное право, и случаи применения его крайне редки; экспроприация же — постоянно действующий институт. Смешение экспроприации с правом необходимости не только неверно в научном отношении, но и крайне опасно для интересов частного лица.

Когда грозящая опасность требует устройства общеполезного предприятия, то все же здесь применяется право необходимости, а не экспроприация (Rohland. S. 4).

  1. Lorenz v. Stein обобщает экспроприацию с Entlastungen — реформами поземельных отношений, заключающимися, как известно, в отмене известной категории прав третьих лиц поземельной собственности — так называемых земельных повинностей (Reallasten). Однако это обобщение неверно. Экспроприация есть постоянно действующий институт, следовательно, он определяет наперед все условия и способ применения его для каждого отдельного случая. Entlastung есть реформа, иначе говоря, новый закон, а не применение закона. Пространство и условия применения реформы зависят каждый раз от усмотрения государственной власти (например, вопрос о том, должно ли быть уплачено вознаграждение лицам, потерпевшим ущерб от применения реформы, не может быть подведен под какие-либо юридические основания и решается отдельно для каждой реформы сообразно с наличными условиями ).

Отсюда видно, что отмена крепостного права не была случаем экспроприации, а реформой; основное положение ее даже противоречит принципу экспроприации: помещики были лишены даровой силы, не получив за то никакого вознаграждения, что с точки зрения экспроприации необъяснимо.

  1. Далее, экспроприация обобщается еще с законными ограничениями права собственности на том основании, что она иногда выражается только в принудительном установлении сервитутов. Но для этого обобщения также нет достаточного основания. Легальные сервитуты составляют пределы, внутри которых только и допустимо право собственности; принудительное же отчуждение распространяется не только на установление сервитутов и притом касается прав только некоторых, весьма немногих лиц. В законных ограничениях права собственности, как говорит Grunhut, нет ни полного, ни частичного отчуждения права, а лишь его модификация .

Das Enteignungsrecht. S. 3.

  1. Более подробного рассмотрения требуют взгляды на экспроприацию Ihering’а и Гамбарова. Для этих писателей институт принудительного отчуждения служит подтверждением выставляемой ими теории. Подтверждением чего-либо может быть лишь то, что бесспорно истинно, или то, что уже доказано. В учении об экспроприации таких положений нет. Но Ihering, а за ним и Гамбаров идут дальше: они, не соглашаясь с более или менее общепринятым пониманием экспроприации, дают этому институту новое определение и, ничем его не доказавши, основывают на нем свои выводы. Так, Гамбаров, находя слишком узким общепринятое определение экспроприации, говорит: «Момент, общий всем случаям экспроприации гражданских прав, которым они отличаются от случаев договорного соглашения, заключается только в насильственном отчуждении права, предпринимаемом ввиду какого-нибудь общего интереса, независимо от того, будет ли этим правом собственность, какое-нибудь иное вещное право или обязательство, независимо и от того, передается или уступается право отдельному лицу или государству, для того чтобы они далее пользовались им и употребляли для своих целей; также должно быть безразлично, присваивает ли государство отчужденные права себе, другим лицам или просто уничтожает их, вознаграждает оно при этом бывших собственников или нет». Сознавая, что его понимание чересчур общо и неопределенно, он находит, что «этот недостаток легко устраняется обозначением в законе отдельных случаев экспроприации и более точным определением экономических обстоятельств, в которых она должна иметь место» . Мы увидим впоследствии, что обозначение отдельных случаев применения экспроприации вместо указания общего правила весьма неудобно и допустимо лишь в том крайнем случае, когда наука еще не выработала такого общего положения. Дело науки и заключается в том, чтобы изучить отдельные конкретные случаи и вывести из них общее положение; посредством такого изучения мы получим большее или меньшее число характеристичных черт рассматриваемого института. Гамбаров в своем понимании принудительного отчуждения лишил этот институт всех характеристичных признаков и получил вместо жизненного института отвлеченную идею, лежащую в его основании.

Добровольная и безвозмездная деятельность в чужом интересе. Вып. 1. С. 89.

Сделав чересчур широкое определение понятия экспроприации, Гамбаров находит, что многие случаи гражданского права также отвечают этому понятию; эти случаи он обобщает под названием экспроприации гражданского права и утверждает, что этот институт существовал еще в римском праве . То же признает и Ihering .

Гамбаров. С. 92.
Zweck im Recht. Bd. I. S. 527 (изд. 1884 г.).

Рассмотрим приводимые этими писателями случаи экспроприации гражданского права:

a) «[о]бвал горы или наводнение преградили собственнику доступ в его имение, разрушив дорогу, которая вела к нему. Единственный путь, которым собственник может попасть к себе, пролегает через имение его соседа, и поэтому римское право предоставляет первому собственнику против второго возможность требовать за известное вознаграждение уступки необходимой для него дороги, на которую он получает вещное право» . Сам Ihering называет этот путь «Nothweg», указывая таким образом истинную природу настоящего случая;

b) «[е]сли кто-нибудь при постройке своего дома пользуется чужим материалом, который он принимает за свой, то по иску собственника материала (actio de tigno iuncto) суд приговаривает домостроителя не к возвращению самого материала, а только к уплате его двойной стоимости» . Заметим пока, что уплата двойной стоимости также не согласна с принципом экспроприации полного вознаграждения, как и отсутствие всякого вознаграждения;

c) «[е]сли кто-нибудь при постройке дома на своей земле переступает границу ее на некоторое пространство, а собственник этого пространства не возражает против выступления домостроителя из пределов его собственности, то римское право приговаривает последнего опять не к восстановлению чужой собственности, которое может быть произведено не иначе как с разрушением всего строения, а только к вознаграждению собственника» ;

d) приобретение права собственности посредством accessio ;

e) переход права собственности на землю, заброшенную ее хозяином, на лицо, которое принимается обрабатывать ее ;

f) институт земской давности ;

g) правило Общегерманского торгового уложения, по которому покупка движимых вещей в лавке дает покупщику право собственности на них, хотя бы продавец сам не имел этого права .

Гамбаров. С. 93. «Наш закон в ст. 443, 449 и 450 ч. I т. X содержит в себе такие же ограничения права собственности, не постановляя за них никакого вознаграждения» (Там же. С. 94). Если и можно согласиться с Гамбаровым, что к этому случаю применима ст. 450, то все же этот случай должно отнести к законным ограничениям собственности, а не к экспроприации.
Гамбаров. С. 94.
Там же.
Там же. С. 96.
Там же. С. 96 — 97.
Там же. С. 97 — 98.
Там же. С. 98.

Юридического института, обнимающего все эти разнохарактерные случаи, вопреки мнению Ihering’а и Гамбарова, никогда не существовало; в современном праве его также нет, да и не может быть. Действительно, случаи эти чересчур разнообразны, чтобы составить один институт: одни из них сами по себе составляют юридический институт (земская давность), другие — лишь положения, имеющие крайне редкое применение; многие из них относятся к римскому праву и в современном праве или вовсе не имеют места (случай е)), или представляются крайне спорными, а последний случай относится к новейшему праву, да и то только к германскому торговому праву. Что же соединяет их между собой и с институтом экспроприации? Идея, лежащая в их основании, — идея предпочтения общественного интереса интересам частных лиц. Но столь общая и неопределенная мысль не может дать прочного основания рассматриваемому институту: подобно тому как у всякого здания кроме общего основания — земли есть еще свой особенный фундамент, так и у экспроприации кроме базиса, общего всей области права, есть еще специальные основания, к рассмотрению которых мы и должны теперь перейти.

В основании института экспроприации, как согласно признают все писатели, лежит идея предпочтения общественного интереса интересам частных лиц. Однако формула «общественный интерес» крайне неопределенна, и различные писатели приписывают ей далеко не одинаковое содержание. Бесспорно, что в основании всякой юридической нормы — как публичного, так и частного права — лежит идея общественного интереса, так как вообще право создается жизнью людей в обществе и цель его — сделать условия этой жизни наиболее удобными и благоприятными по возможности для всех членов общества. Однако идея общественного интереса одновременно и противополагается идее частного интереса, и совпадает с этой последней. Действительно, общество существует не само по себе, а ради членов, его составляющих; условия жизни в обществе должны быть удобными и благоприятными для отдельных частных лиц, следовательно, общественный интерес есть совокупность интересов частных лиц, составляющих данное общество. Но интересы частных лиц зачастую противоположны друг другу и могут идти вразрез с интересами всего общества; отсюда вытекает то общее правило, что при столкновении интересов частных лиц с интересами общества первые, как менее важные, уступают последним. К сожалению, это правило далеко не устраняет всех недоразумений. Понимание общественного интереса может быть различно. История предшествующих столетий ярко рисует нам положение дел, когда идея общественного интереса понималась чересчур широко; когда забывали, что государство есть учреждение для отдельных людей и само по себе бесцельно; когда на людей смотрели как на винты и гайки гигантской машины, называемой государственным механизмом; когда, принося в жертву обществу интересы отдельных лиц, не замечали, что страдают интересы всех членов общества, а стало быть, и самого общества. Мы знаем, что такое крайнее развитие идеи общественного интереса оказалось противоречащим этой же самой идее.

Противоположное направление требует во имя общественного интереса как интереса всех граждан общества определения сферы прав частного лица и неприкосновенности этих прав. В крайнем своем развитии оно также не выдерживает критики и ведет к распадению общества, в котором интересы всех пренебрегаются ради интереса отдельной личности.

Очевидно, единственно возможный для существования и развития общества путь — это путь примирения и соглашения этих двух направлений. Однако в жизни мы замечаем, что равновесие между этими направлениями отыскать весьма трудно и общества обыкновенно отклоняются в сторону того или другого. В настоящее время как законодательства, так и наука гражданского права склоняются в сторону второго направления, называемого индивидуалистическим и имеющего историческое основание в реакции, наступившей в противовес идеям, господствовавшим в эпоху просвещенного абсолютизма.

Однако теперь накопилось много фактов, противоречащих индивидуалистическим воззрениям на гражданское право, и наука имеет многих блестящих противников этих воззрений, требующих реформы основных принципов гражданского права.

Воззрения писателей на институт экспроприации находятся в тесной зависимости от их взглядов на роль общественного интереса в гражданском праве. Представители крайнего индивидуалистического направления требуют полной неприкосновенности прав частного лица, в том числе права собственности и других имущественных прав, поэтому они смотрят на экспроприацию как на отклонение от общего правила, исключение, вызываемое особенными обстоятельствами, и приравнивают таким образом этот институт к праву государства, порождаемому состоянием крайней необходимости. С этим взглядом нельзя согласиться. Экспроприация есть не исключительное явление, а общее правило, не отдельный факт, а юридический институт; она не есть вторжение в сферу имущественных прав частного лица, противоречащее идее этих прав: права эти существуют лишь в тех пределах, в которых они не задевают существенных интересов общества. Принимая это индивидуалистическое воззрение на экспроприацию, мы чрезвычайно ограничим сферу ее применения в ущерб интересам общества. «Экспроприация заключает в себе решение задачи, требующей примирения интересов общества с интересами собственника. без нее собственность сделалась бы проклятием общества» .

Ihering. Zweck im Recht. Bd. 1. S. 527.

Ihering является представителем направления, противоположного индивидуалистическому. Если только что приведенное воззрение чересчур умаляет значение принудительного отчуждения и представляет его в виде исключительной нормы, издаваемой в необходимых случаях государственной властью, то Ihering и его последователи (Гамбаров) придают этому институту чересчур широкое значение. Интерес, возбуждаемый экспроприацией в писателях — новаторах гражданского права, зиждется на том, что этот институт будто бы служит одним из доказательств их основной мысли — проникновения всего гражданского права идеей общественного интереса. Однако вместо того чтобы подвергнуть этот институт специальному исследованию и на основании данных этого исследования строить свои теории, они делают априорные заключения и отсюда произвольные выводы. Понятно, что такой прием неверен и не только не освещает исследуемое учение, но еще более его затемняет. Как уже было сказано, Ihering и Гамбаров находят наряду с экспроприацией публичного права еще институт экспроприации частного права, составляя его из немногих и весьма различных по содержанию случаев. В предшествовавшей главе я указал, что существенное сходство этих случаев между собой и с институтом экспроприации заключается лишь в общности их основной идеи. Но при таком расширении понятия экспроприации мы должны сказать, что экспроприация не есть институт публичного или частного права, а только название того основного правила юриспруденции, согласно которому при столкновении частный интерес (как низший) уступает интересу общества (как высшему). Действительно, Гамбаров находит лишь один «момент, общий всем случаям экспроприации, — насильственное отчуждение права, предпринимаемое ввиду какого-нибудь общего интереса» : «Соединение отдельных видов экспроприации в одно общее понятие важно потому, что оно выставляет общее положение, по которому неизбежное во всех случаях экспроприации столкновение между существующим юридическим порядком с его системой приобретенных прав и новыми потребностями экономической и социальной жизни должно разрешаться государственной властью, когда путь соглашений и договоров не может привести к желаемой цели» . Столь общее положение захватывает много институтов и отдельных норм частного и публичного права ; под него могут быть подведены и все те случаи, которые Ihering и Гамбаров называют экспроприацией частного права, а равным образом и исследуемый здесь институт, далее, все законные ограничения права собственности, реформы поземельных отношений (Entlastungen) и многие другие нормы публичного и частного права. Но что в таком случае представляет совокупность норм, называемых обыкновенно экспроприацией? Одно из двух: или должно признать, что экспроприации как самостоятельного института не существует, что фактически неверно, или же речь идет лишь о том, чтобы название, присвоенное известному институту, произвольно распространить на целую категорию понятий.

Добровольная и безвозмездная деятельность. С. 88.
Там же. С. 88 и 89.
В это общее положение напрасно внесено частное понятие необходимости предварительных соглашений, вследствие чего сюда не подходит право необходимости, так как в случаях необходимости нет места переговорам и соглашениям; а между тем это право также служит выражением общей идеи предпочтения интересов общества интересам частных лиц.

Кроме всего этого взгляд на экспроприацию, защищаемый Ihering’ом и Гамбаровым, имеет еще один крупный недостаток. Если приверженцы индивидуализма в науке гражданского права отводят принудительному отчуждению чересчур ничтожное место и тем самым дают частному лицу слишком широкий произвол по отношению к обществу, то Ihering и Гамбаров впадают в противоположную крайность и совершенно подавляют самостоятельность частного лица. Не следует забывать, что институт экспроприации наряду с другими юридическими нормами (например, с законными ограничениями права собственности) служит примирителем интересов частного лица и общества — балансом, посредством которого сохраняется равновесие между самостоятельностью частного лица и благосостоянием целого общества. Это равновесие крайне неустойчиво, и малейшее отклонение в ту или другую сторону дает место или произволу частного лица в ущерб интересам общества, или полному пренебрежению интересами частных лиц. Для соблюдения этого равновесия институт экспроприации обладает особенными, свойственными только ему средствами. Этот институт имеет своей задачей регулирование в известных случаях интересов общества и частных лиц и стоит поэтому наряду с другими нормами права, цель и основание которых таковы же. Но случаи экспроприации не будут ни случаями необходимости, где не может быть речи о соблюдении чьих-либо прав и преимуществ, ни случаями реформ поземельных отношений, когда каждая реформа построена на особых основаниях согласно требованиям времени и места, — экспроприация применяется только в случаях, требуемых общественным благосостоянием; эти случаи могут быть предусмотрены и наступают от времени до времени в жизни каждого общества. Если раньше, до XIX в., экспроприация не получила никакого развития, то это легко объясняется тем, что раньше не встречалась так часто нужда в отчуждении частной собственности, ибо не было таких грандиозных экономических предприятий, для которых главным образом (но не исключительно) и применяется принудительное отчуждение, а с другой стороны, не была так сильно, как в настоящее время, развита идея законности, и экспроприация заменялась произволом административных органов или сингулярным постановлением государственной власти. В конце XVIII и в начале XIX в. великие изобретения в области технических искусств совершенно изменили экономический быт современных европейских народов и вызвали к жизни много громадных предприятий, для осуществления которых нужно было отчуждение недвижимой собственности. Это вызвало потребность в установлении норм, регулирующих в подобных случаях отношения между собственником и предпринимателем. Эти нормы стесняют произвол собственника и в то же время охраняют неприкосновенность его интересов, поскольку это согласно с интересами общества. Гарантией для собственника служит 1) то, что его собственность отчуждается лишь в силу необходимости ее для осуществления известного предприятия, и 2) полное вознаграждение, т.е. возмещение всех убытков, причиненных ему экспроприацией. Так как собственность отчуждается лишь для известного предприятия, то очевидно, что тут не может быть произвола: вопрос о предпринятии какой-либо общественной работы решает высшая законодательная или административная власть в государстве, и она же устанавливает, какие именно участки необходимы для предприятия. Затем, отчуждение происходит лишь в той мере, поскольку это необходимо для предприятия. Обществу нет интереса в том, чтобы уменьшить благосостояние его членов; притом же заставлять терпеть ущерб одного из членов ради того, чтобы доставить всем другим выгоды, несправедливо. Поэтому государство старается вознаградить все убытки, причиненные собственнику экспроприацией, и восстановить таким образом неприкосновенность его интересов. Так как лучшим защитником своих интересов будет сам собственник, то и предлагается ему покончить вопрос о вознаграждении соглашением с предпринимателем. Но если собственник чересчур высоко ценит свои интересы и пользуется таким образом выгодным положением, чтобы нажиться за счет общества, или, наоборот, не получает от предпринимателя суммы, соответствующей, по его мнению, понесенным им убыткам, то соглашения, конечно, не последует, и в этом случае наступает особое производство назначения суммы вознаграждения, справедливость которого гарантируется соблюдением предписанных форм производства и правил оценки. У собственника есть еще некоторые другие гарантии сохранности его интересов, но и из сказанного видно, что институт принудительного отчуждения основывается не только на таком чересчур общем и неопределенном базисе, как предпочтение общественного интереса частному, а имеет и более прочные устои. Далее я укажу на то, что вознаграждение есть необходимый элемент экспроприации, вопреки мнению Гамбарова. Действие экспроприации небеспредельно, а стеснено, с одной стороны, определением случаев ее применения, а с другой — тем правилом, что пространство действия экспроприации обусловливается размерами необходимости недвижимости для осуществления предприятия. Ввиду всего этого я считаю наиболее справедливым мнение тех писателей, которые рассматривают экспроприацию не как аномальное право государства и не как начало реформы гражданского права, а как средство примирения господствующей системы права с вновь возникшими условиями народной жизни.

В предыдущих главах я старался указать, что придерживаюсь самого тесного понимания экспроприации; всякое расширение этого понятия должно быть отвергнуто как ведущее к неправильным заключениям. Согласно такому пониманию, институт экспроприации, по моему мнению, вызван к жизни радикальными изменениями экономического быта и сильным развитием правового и политического сознания европейских народов, последовавшими с конца XVIII в.; следовательно, история этого института должна заключаться в очерке законодательных работ по созданию норм принудительного отчуждения. Но так как многие писатели видят зачатки экспроприации в средневековом праве и даже в праве древних греков и римлян, то я остановлюсь предварительно на отдельных законоположениях, признаваемых зародышем экспроприации, и на общем состоянии законодательств тех эпох.

Государственный строй древних греков был таков, что государство вполне поглощало отдельную личность; государство преследовало исключительно свои цели как самостоятельной единицы, которой вполне подчинены ее составные части. Гражданское право греков имело слабое развитие; частные права граждан защищались особыми установлениями против нарушения их частными лицами; государство не имело полное право вторгаться в эти права, когда и как ему было угодно. В интересах государства по малейшему поводу прекращались права земельной собственности (раздел земель), права по обязательствам (отмена уплаты долгов или изменение счета процентов). Известно, какие злоупотребления этим правом совершали правители государства — обыкновенно какая-нибудь партия, захватывавшая на время власть в свои руки. При таком порядке дел не могло быть и речи об экспроприации, так как государственный произвол мог обойтись и без нее, а о гарантиях интересов частных лиц никто не заботился. Однако и в греческом праве находят случаи, напоминающие экспроприацию: 1) обязанность господина продать раба в случае дурного обращения с ним; 2) отпущение на волю рабов, принадлежащих частным лицам, за услуги, оказанные этими рабами государству, с уплатой вознаграждения их господам и 3) принудительная продажа третьей или восьмой части масла, производящегося в Аттике, городу Афинам по рыночной цене ради религиозных интересов .

Grunhut. Das Enteignungsrecht. S. 14 — 18.

Но эти случаи не составляют экспроприации; они легко объясняются тем широким правом вторгаться в права граждан, которым обладало древнегреческое государство.

Переходя к рассмотрению римского права, казалось бы, мы можем ожидать найти в нем полное развитие института экспроприации, так как сильное развитие гражданского права, явившееся следствием сильно выраженного индивидуализма, не мешало римлянам сознавать, что государство стоит выше индивидуума. По выражению Grunhut’а, «на фронтоне их публично-правового здания стоял девиз: «Salus rei publicae suprema lex esto» . Ко всему этому и экономические условия соответствовали развитию этого института; стоит вспомнить о тех мировых сооружениях, которые создал Рим. Между тем наши ожидания не оправдываются. Грандиозные предприятия — только побудительная причина возникновения этого института; при ином состоянии политического развития общества эти требования удовлетворяются другим путем. Этот путь указывает Beseler, говоря, что «в суровые времена зачастую умели силой достигать того, что теперь законодательство старается провести законным порядком; это не требует никаких указаний для знающих историю» . У римлян не могло быть института экспроприации, так как их государственное право было слабо развито. Право, подобное экспроприации, правительственные органы черпали в своем imperium. В римском праве, как и в греческом, мы находим постановление об обязанности господина продать раба в случае дурного обращения, но это постановление стояло совершенно обособленно и вытекало из соображений отчасти политических, а отчасти моральных и религиозных, а не правовых. Другое постановление об установлении прохода через чужую землю к памятнику (servitus itineris) (l.12 pr. D. XI, 7) относится к случаям необходимости, подобно случаю, приводимому Ihering’ом (Nothweg). Единственное определение Юстинианова кодекса имеет сходство с экспроприацией: это конституция императоров Феодосия, Аркадия и Гонория (393 г.), уполномочивающая городского префекта Аврелиана срывать дома по оценке до 50 фунтов серебра в случае надобности для общеполезной постройки, разрешенной императором; дома же стоимостью свыше 50 фунтов серебра подлежат отчуждению по усмотрению императора (l.9. Cod., de operibus publicis VIII, 12). Эта lex носит в себе зачатки экспроприации, все ее основные черты; однако дальнейшего развития института мы не находим, так что трудно сказать, не было ли это только временным административным распоряжением. Grunhut говорит, что в римском праве в эпоху императоров обозначились следы экспроприации. Для доказательства этого положения он рассматривает историю земельной собственности и аграрных законов в Риме , но очевидным является лишь то, что в первые эпохи существования Рима право собственности было неприкосновенно, а затем мало-помалу прочность его расшатывалась, и при императорах неприкосновенность его сделалась призрачной. Заключительные слова Grunhut’а лучше всего показывают, что экспроприации в римском праве не было и не могло быть: «Если мы взглянем на развитие экспроприации у римлян, то найдем, что долгое время у них вовсе не было права принудительного отчуждения, но затем образовалось неограниченное право принудительного отчуждения. Вовсе не было никаких гарантий против возможности злоупотребления этим правом. Частная собственность по отношению к суверенному праву princeps’а являлась почти беззащитной; princeps или его чиновник решали не только то, должно ли и что именно быть отчуждено, но и для каких целей. Экспроприация покоилась лишь на одностороннем соображении правительственных органов, в чрезвычайном случае — приказе princeps’а; судьи это дело не касалось; если платилось собственнику вознаграждение, то это было не признанием права, а скорее выражением справедливости» . Такой произвол в корне подрывает понятие экспроприации, и трудно согласиться с Grunhut’ом, когда он дальше утверждает, что «дальнейшее развитие этого института выиграло уже тем, что оно выделилось из других понятий, а главным образом из права необходимости» . Никакого выигрыша тут не было — хотя бы уже потому, что у римлян дальнейшего развития экспроприации не последовало, а право современных народов выработало этот институт самостоятельно.

Grunhut. S. 19.
Beseler. System d. deutsch. Privatrechts. Bd. 1. S. 378 (Fn. 2) (4-е изд.).
Grunhut. S. 20 — 33.
Там же. S. 33.
Там же. S. 33.

«У германцев, — говорит Grunhut, — индивидуализм был развит в еще более сильной степени, чем у римлян». Свободу они понимали безусловно, в смысле отсутствия всяких стеснений; безусловное понятие имели они и о собственности. Все это не могло способствовать не только развитию, но и проявлению экспроприации, тем более что в подкрепление таким воззрениям выступала фактическая сила феодалов как частных лиц против императора — представителя общих интересов . Поэтому Stobbe напрасно утверждает, что правовому чувству немцев не была чужда идея экспроприации, что провозвестниками ее были такие определения права, как обязанность хлебо- и виноторговцев брать за свои товары не деньги, а вещи в виде заклада, или случай с детьми рабыни ; это значит понимать экспроприацию чересчур широко. Приводимые им затем определения, дающие право совету города в случае пожара сломать дом и т.п. , относятся к праву необходимости.

Там же. S. 43 — 35.
Stobbe. Handbuch d. deutsch. Privatrechts. Bd. II, § 92 (изд. 1883 г.).
Там же.

По мере того как складывались европейские государства, чувствовалась все более и более ненормальность такого положения, при котором государственная власть не имеет достаточно прав для выполнения своих задач. Это яснее всего выразилось в трудах средневековых юристов, которые должны были внести в правосознание народа идею подчинения интересов частных лиц интересам государства. Но так как они и сами далеки были от ясного сознания этой идеи, то они в науке государственного права прибегали к частноправовым понятиям. Результатом их трудов явилось учение о dominium eminens, впервые предложенное Hugo Grotius’ом в его сочинении «De iure belli ac pacis». Основываясь на частноправовом понятии собственности, которая будто бы в сущности принадлежит главе государства, он выводит отсюда право государственной власти на вторжение в имущественные права граждан. Однако он признавал за государством обязанность вознаградить потерпевшего из государственных сумм. Его dominium eminens есть, в сущности, неправильно названное imperium государственной власти, что, однако, повело к недоразумениям и спорам между последователями этого учения, пока наконец не одержало победу понятие imperium’а, что согласовывалось с жизненной правдой, так как в это время средневековые государства с усилением государственной власти стали применять это право, опираясь только на свое могущество. Однако это право применялось к каждому отдельному случаю особенно, без обобщений и подведений отдельных указов под общие определения.

Древнейший случай применения этого права мы находим во Франции, где раньше, чем в других государствах, усилилась королевская власть: это Ордонанс Филиппа Красивого (1303 г.), приказывающий уступать для постройки и увеличения церквей, церковных домов и т.п. нужные земли за сходную цену, если подобная уступка будет признана необходимой. Подобные эдикты позднее встречаются для различных целей.

В Германии при сословном строе государства чересчур сильно охранялись частные права, чтобы государственная власть осмелилась задеть их. Но и здесь проявляется мало-помалу идея преобладания государственных интересов: так, допускается принудительное отчуждение в области регалий в пользу горного дела , затем, для других целей, например при устройстве плотин, каналов и дорог . Со временем государственная власть отдельных германских государств упрочивается, и здесь мы видим такое же бесцеремонное вторжение в сферу гражданских прав, как и в других государствах той эпохи. Если раньше государство нуждалось во власти и терпело широту прав индивидуума, то теперь наступает обратное явление, и индивидуум вынужден искать гарантий от государственного произвола. Власть государства сделалась абсолютной, и в силу этого задачи ее неограниченными. Проникнутое благим намерением осчастливить всех государство XVII и XVIII вв. сделало своих граждан наиболее несчастными. Просвещенный абсолютизм оказался хуже римского деспотизма и привел к кровавым последствиям.

Haberlin. Archiv f. d. civil. Praxis. Bd. 39. S. 9 — 30.
Там же. S. 31 — 35.

Уже писатели XVIII в. восстают против такого чрезмерного расширения задач и власти государства, хотя они сужают эту власть до minimum’а. Представителем этих теорий является Монтескье в своем сочинении «Esprit des lois». Ставя на первый план интересы отдельного лица, Монтескье не отрицает совсем права экспроприации, но предлагает рассматривать установление, нуждающееся в принудительном отчуждении, как частное лицо, чтобы предоставить частному лицу, принужденному продать свое имущество, возможность в остальных отношениях воспользоваться всеми своими правами и преимуществами. Впрочем, эти учения, получившие господство и признание далеко не мирным путем, а всеми ужасами революций, при столкновении с действительностью не остались неизмененными: многое в них оказалось несостоятельным (разделение властей), другое — видоизмененным, однако они легли в основание современного государственного строя всех европейских народов. Им обязана своим происхождением новейшая государственная идея, которая, признавая, что государство имеет в своих задачах оправдание нарушения им материальных интересов частных лиц, наряду с этим признает также священными права индивидуума, неприкосновенность которых должна иметь прочные гарантии в законах. Только на основании этой идеи мог развиться институт экспроприации; встречающиеся же раньше отдельные случаи, напоминающие этот институт, не могут быть сочтены экспроприацией: «они не указывают еще значения принципа», как говорит Beseler .

Указ. соч. Bd. I. S. 90 (Fn. 2) (4-е изд.).

Провозвестницей новой государственной идеи была, как известно, Франция. Институт экспроприации образовался и развился на почве этой идеи; понятно, что раньше всего он явился во Франции. Законодательство этой страны выработало все основные принципы принудительного отчуждения. Круг идей, зародившихся и развившихся во Франции, привился постепенно во всех цивилизованных государствах мира, и все принципы экспроприации были также приняты другими законодательствами. Этот институт во всех современных законодательствах Европы образован одинаково, так как везде положены в основание французские законы принудительного отчуждения 1810 г., 1833 г. и 1841 г. .

Очерк законодательных работ в государствах Западной Европы составлен по: Grunhut. S. 44 — 72.

Уже в Декларации прав человека и гражданина (Art. 17) выражен принцип экспроприации: «Собственность ненарушима и священна; никто не может быть лишен ее, за исключением того случая, когда того очевидно требует общественная необходимость, констатированная законным образом и под условием справедливого и предварительного вознаграждения». Но это определение не давало еще прочных гарантий индивидууму, так как принудительное отчуждение оставалось в руках административных органов, которые были уполномочены постановлять приговор о необходимости отчуждения, а также определять размер вознаграждения. Чтобы защита собственности была действительной, а не только кажущейся, нужны были более подробные определения закона. Таким специальным законом является Закон от 16 сентября 1807 г., касающийся осушения болот. Он важен тем, что содержит основания для определения вознаграждения (титул 11). Вскоре последовал несравненно более важный Закон от 8 марта 1810 г. Заслуга инициативы этого Закона принадлежит Наполеону I. Этот император, будучи озабочен желанием придать более прочности имущественным правам частных лиц по отношению к административным органам, придумал поставить посредником между частным лицом и администрацией суд. Это предположение встретило противников среди администрации, но благодаря настояниям императора осуществилось в ст. 1 этого Закона (1810 г.), которой постановлялось, чтобы принудительное отчуждение применялось лишь по приговору суда. Этот Закон Grunhut называет сделавшим эпоху в развитии экспроприации и говорит, что «как по своему духу, так и по принципам он является настоящим базисом всего современного законодательства об этом предмете». Компетенция административных и судебных органов была разграничена. Главе государства предоставлялось решение вопроса об общеполезности предприятия, а суду — о том, может ли быть облечена общеполезность предприятия в законные формы и осуществлена экспроприация. Нововведением было также учреждение особой комиссии (jury) для принятия жалоб земельных собственников, которые пожелали бы доказать, что их недвижимость не нужна для осуществления предприятия. Однако этот Закон при своем осуществлении породил массу споров и пререканий между административными и судебными органами, результатом чего явилось преобразование этого Закона сначала Законом от 30 марта 1831 г. для случаев настоятельной необходимости для фортификационных работ, а затем общим Законом от 7 июля 1833 г., внесшим существенные изменения в Закон 1810 г. Производство, установленное Законом 1810 г., было заменено производством, установленным Законом 1831 г. Кроме того, выступили два новых положения: 1) назначение больших общественных предприятий зависит от законодательной власти, а не от администрации; 2) для установления вознаграждения взамен судов учрежден специальный jury. Но этот Закон оказался неудовлетворительным, а потому был переработан в Закон от 3 мая 1841 г. Этот Закон, явившийся результатом столь многих преобразований, соединил в себе все достоинства и избежал недостатков своих предшественников. В нем осталось общее Законам 1810 г. и 1833 г. положение, что право применения экспроприации (Art. I) и право решения вопроса о том, облечена ли общеполезность предприятия в законные формы (Art. II), есть принадлежность суда; из Закона 1810 г. взята особая комиссия для рассмотрения жалоб (Arts. VII и VIII Закона 1810 г. и VIII и IX 1841 г.); из Закона 1833 г. оставлено назначение больших общеполезных предприятий законодательной властью (Art. III) и специальный jury для установления вознаграждения (Art. XXIX); по образцу Закона 1831 г. с упрощением формальностей введен титул о занятии незастроенных участков в случае неотложной надобности. Закон от 3 мая 1841 г. состоит из восьми титулов и 77 статей. Первый титул содержит общие положения о рассмотрении судом вопроса, соблюдены ли законные формальности, необходимые для применения экспроприации; второй титул определяет порядок производства по установлению плана земель, подлежащих экспроприации; третий — о принудительном отчуждении и его последствиях в отношении привилегий, ипотек и других вещных прав; четвертый — об определении вознаграждения (он состоит из трех глав: предварительные действия (гл. I), о специальных присяжных (jury special), которым предоставляется определение меры вознаграждения (гл. II), и правила определения вознаграждения (гл. III)); пятый — о производстве уплаты вознаграждения; шестой содержит различные определения, между прочим, и относящиеся к праву обратного приобретения отчужденной собственности; седьмой — особые определения о производстве 1) в случае необходимости немедленного вступления в распоряжение имуществом и 2) при работах военных и флотских; восьмой — об отмене Законов 1810 г. и 1833 г. Дальнейшее развитие этого Закона не представляет особого интереса. Отметим Закон от 13 апреля 1850 г. (Art. 14), дающий общинам на основании Закона 1841 г. право отчуждать участки земли, нужные для предприятий, имеющих целью оздоровление известной части государства. Если по осуществлении предприятия останутся участки, ненужные для предприятия, то общины имеют право продавать их, оставляя без внимания право обратного приобретения. Сенатконсультом от 25 декабря 1852 г. право назначения общественных предприятий опять перенесено с законодательной власти на главу управления. Но Закон от 27 июля 1870 г. вновь постановляет, что все большие общественные работы должны разрешаться особым законом; к таким работам относятся выполняемые не только самим государством, но и другими предпринимателями; что касается сравнительно небольших предприятий, то право назначения их оставлено правительству. В соединении с этими дополнениями Закон 1841 г. является образцом для других законодательств. Бельгийское законодательство об экспроприации имеет в своем основании французский Закон 1810 г., измененный отчасти последующими законами согласно духу бельгийской Конституции (17 мая 1870 г.).

Читайте также:  С точки зрения аристотеля политика была

Этот Закон перерабатывался пять раз (Grunhut. S. 46).

В Италии до ее объединения в каждом отдельном государстве существовали особые определения об экспроприации; иногда просто обычаи регулировали случаи принудительного отчуждения; в Ломбардии одно время (1813 — 1875 гг.) действовал французский Закон 1810 г. По объединении Италии был издан Закон об экспроприации от 25 июня 1865 г., составленный по образцу французского Закона 1841 г., но имеющий два важных отличия: 1) признание принудительного отчуждения производится не судами, а административными органами; 2) вознаграждение устанавливается не специальным jury, а судом.

Принцип экспроприации, выраженный еще в Декларации прав, получил признание и в германских законодательствах: «Отдельные права и выгоды членов государства должны уступать правам и обязанностям для споспешествования общему благу, когда между обоими является коллизия» (§ 74); «[п]оэтому государство должно вознаградить того, кто будет принужден принести в жертву общему благу свои права и преимущества (§ 75 Preussisch. allg. Landrecht, Einleitung); «[е]сли того требует общее благо, то члены государства должны уступить за приличное вознаграждение даже полную собственность» (Osterreich. allg. burg. Gesetzbuch, § 365). Однако признания общего принципа было недостаточно, и нужны были более подробные определения. Эти определения нормировали отдельные случаи; общего закона в некоторых германских государствах нет до сих пор. Так, в Австрии до 1878 г. действовали отдельные постановления, и лишь 18 февраля 1878 г. последовал общий Закон об экспроприации, но только специально для железных дорог. В Венгрии издан общий Закон о принудительном отчуждении в 1881 г. В Саксонии и Вюртемберге подобного общего закона нет. В Пруссии общий Закон о принудительном отчуждении издан 11 июня 1874 г. (Gesetz Uber die Enteignung von Grundeigenthum v. 11 Iuni 1874). Он состоит из шести титулов и 58 параграфов: первый титул — «О допустимости экспроприации»; второй — «О вознаграждении»; третий — «О производстве принудительного отчуждения» (состоит из четырех глав: «установление плана» (гл. I), «установление вознаграждения» (гл. II), «Исполнение принудительного отчуждения» (гл. III) и «Общие определения» (гл. IV)); четвертый — «Последствия экспроприации»; пятый — «Особые правила о взятии строительных материалов»; шестой содержит заключительные определения, относящиеся к ограничениям применения этого Закона, отмене прежних законов о том же предмете, и некоторые другие. Этот Закон как плод совместной работы многих ученых-юристов является последним словом науки в области экспроприации. Имея источником французские законы об этом предмете, он выгодно отличается от Закона 1841 г. своей строгой систематичностью, большей определенностью, дальнейшим и более подробным развитием положений о вознаграждении, о пространстве действия экспроприации и пр. Существенной особенностью в нем являются отсутствие участия присяжных и суда и предоставление всего процесса принудительного отчуждения исключительно органам администрации.

Совершенно своеобразно выразился институт экспроприации в английском праве. Несмотря на то что право собственности в Англии теоретически никогда не признавалось основным правом, на практике оно охраняется весьма ревниво. Англичане не признают того принципа, что частные интересы должны отступать пред общим благом: такой принцип им кажется чересчур опасным; притом же одной из существенных задач государства, общим благом должна быть признана, по их мнению, неприкосновенность права собственности; ни отдельный человек, ни корпорация не могут решить беспристрастно и безошибочно о том, что присуще общему благу. Ввиду всего этого экспроприация допускается лишь в случае неприведения к соглашению переговоров предпринимателя с собственником, и тогда она постановляется лишь законодательным путем посредством специальных биллей для каждого конкретного случая (private acts). Но так как эти случаи повторяются довольно часто, то общие основания для них выработаны по образцу французского законодательства в Законе от 8 мая 1845 г. По отношению к железным дорогам существуют некоторые облегчения.

В русском законодательстве институт экспроприации является отражением идей и законодательных работ, имевших место в государствах Западной Европы. Мы сейчас увидим, что идеи, возникшие на западе теоретическим путем, теоретически же отразились в трудах русского законодателя; затем при возникновении надобности Россия оттуда же позаимствовала и более подробные законные определения. Искать какие-либо признаки экспроприации в истории русского права до конца XVIII в. бесполезно. До Петра Великого в сознании русского общества весьма слабо была развита идея законности. Едва ли можно говорить о неприкосновенности собственности в те мрачные эпохи, когда междоусобия князей, набеги кочевников, погромы татар делали весьма необеспеченными не только имущество, но и саму жизнь частных лиц. Весьма сильно страдала неприкосновенность имущественных прав и в последующие эпохи вследствие злоупотреблений самих правительственных чиновников. Наряду с этим желание царя взять себе ту или другую недвижимость казалось тем более справедливым, что все недвижимости считались принадлежащими государю, который жаловал ими за службу своих подданных и мог их взять обратно за вину или в обмен на другие. Начиная с Петра Великого русскими государями обращалось много внимания и забот на обеспечение имущественных и личных прав отдельных граждан. В этом направлении в особенности замечательны труды Екатерины II, главным образом ее знаменитый «Генерал-прокурорский наказ при Комиссии о составлении проекта нового уложения, по которому и маршалу поступать» от 30 июля 1767 г. (Полное собрание законов, N 12950). В нем же мы находим изложение основных элементов экспроприации: «Когда для пользы общей потребна земля, частному человеку принадлежащая, то не должно тут поступать по строгости закона Государственного; но сей случай есть тот, в котором должен торжествовать Гражданский закон, который материнскими глазами взирает на каждого особо гражданина, так же как и на целое общество. Если общая польза требует, чтобы некоторый участок земли, принадлежащий человеку частному, был у него взят, то должно сему человеку в убытках его сделать удовольствие» (Наказ, п. 11). Впервые принцип экспроприации получил признание в русском законодательстве при императоре Александре I. В Манифесте об образовании Государственного Совета (1 января 1810 г.) сказано: «§ 29. В порядке государственных дел, от разрешения и утверждения Верховной Императорской Власти зависящих, следующие предметы поступают предварительно на уважение Государственного Совета. п. 9. Дела о вознаграждении частных лиц за имущества, на Государственные нужды взимаемые». Далее мы находим признание экспроприации в проекте Гражданского уложения 1814 г., в третьей главе второй части проекта, постановляющей, между прочим, то общее правило, что «[н]икто не может быть принуждаем к отчуждению законной своей собственности или к ограничению ее в пользу других, разве в существе самой крепости будет о том постановлено», находим следующее исключение: «Когда государственная нужда или польза в случаях, законом установленных, потребует отчуждения частной собственности на общественное употребление, тогда прежде всего 1) она должна быть оценена установленным законом порядком, 2) должно быть постановлено и произведено следующее по сей оценке вознаграждение, и потом уже 3) она может поступить в распоряжение правительства» (§ 26) (этот § 26 образован по образцу ст. 545 Code civil) . Проект 1814 г., как известно, вызвал при обсуждении массу споров и санкции не получил. Затем определения, касающиеся института экспроприации, мы находим уже в Своде законов. В первом издании Свода законов 1832 г. были помещены всего три статьи (354, 355 и 356), относящиеся к принудительному отчуждению и не определяющие ни порядка производства, ни правил оценки и уплаты вознаграждения. 7 июня 1833 г. последовал Именной указ Сенату «О правилах вознаграждения частных лиц за имущества их, отходящие на государственное и общественное употребление», в котором было сказано: «Усматривая из дел, к разрешению Нашему многократно восходивших, что в порядке вознаграждения частных лиц за имущества, отходящие из их владения на государственное или общественное употребление, не было доселе постановлено общих и постоянных правил и что потому дела сии решаются разнообразно, в пресечение важных неудобств, от сего происходящих, признали Мы за благо, согласно мнению Государственного Совета, постановить следующее» . Далее следуют правила, которые почти целиком вошли во второе издание Свода законов. В этих правилах мы находим установление следующих принципов принудительного отчуждения:

  1. применение принудительного отчуждения совершается не иначе как в силу именных Высочайших указов;
  2. полное и предварительное вознаграждение;
  3. сумма вознаграждения определяется или по соглашению с собственником имущества, или по оценке особой смешанной комиссии, в состав которой входят представители администрации, сословий и специалисты-оценщики; окончательное установление вознаграждения восходит на Высочайшее усмотрение, за исключением тех случаев, когда сумма вознаграждения не превышает 3 тыс. руб.;
  4. на оценку собственник может делать свои замечания и вызвать таким образом переоценку;
  5. вознаграждение выражается в однородном и в выгодах равном имуществе или в деньгах; оно выдается собственнику с прибавкой пятой части, если оно с этой прибавкой не превзойдет цены, объявленной самим владельцем.

Пахман С.В. История кодификации гражданского права. Т. I. С. 441.
Полное собрание законов. N 6249.

В 1860 г. эти правила были дополнены временным постановлением о том, что железнодорожные общества имеют право до окончательного решения дела занимать необходимые им имущества по взносе в оценочную комиссию присужденной ею суммы вознаграждения (примеч. к ст. 575 по Прод. 1863 г.). С отменой крепостного права потеряли силу ст. 594 — 608 и отменены по Продолжению 1863 г. Некоторые изменения и дополнения получили эти правила в зависимости от других реформ императора Александра II . 6 мая 1872 г. Высочайше утверждены для железных дорог особые правила об отчуждении частных имуществ, которыми в необходимых случаях разрешается занимать имущества до оценки по одной описи и без внесения предварительной суммы вознаграждения. Эти правила сначала были изданы на один год, потом ежегодно подтверждались. 16 ноября 1867 г. последовали особые правила для Кавказа и Закавказья, установляющие особый порядок определения вознаграждения. В разное время последовали Высочайшие указы, установляющие применимость экспроприации к различного рода имуществам; они не имеют прямого отношения к институту принудительного отчуждения, так как они подтверждают лишь общее правило о применимости экспроприации ко всяким недвижимостям; цель их — установление порядка распределения вознаграждения. Сюда относятся Указы от 27 марта 1872 г. (касающийся поиезуитских имений), от 29 мая 1870 г. (относительно земель, проданных в западных губерниях по Высочайше утвержденной 23 июня 1865 г. инструкции), от 9 декабря 1868 г. (относительно участков земель временнообязанных крестьян). С одной стороны, скудость определений, относящихся к экспроприации, с другой — их разрозненность настоятельно требовали реформы этой части законодательства: «Потребность в исправлении и переделке правил об отчуждении имуществ на общую пользу сказалась уже давно: еще в 1857 г. был внесен в Государственный Совет бывшим главноуправляющим Вторым отделением С.Е.В. Канцелярии, графом Блудовым проект закона об экспроприации, который не был, однако, утвержден, а спустя пять лет, т.е. в 1862 г., возвращен во Второе отделение для переделки, для чего и учреждена была при нем особая Комиссия, которая закрылась, не оставив никаких следов своей деятельности. Однако вместе с продолжавшейся потребностью в новом законе об экспроприации не пропадала и мысль о необходимости заняться этим делом. В 1871 г. по поводу одного частного вопроса Второе отделение вошло в рассмотрение всего законодательства об отчуждении на общую пользу, сделало в нем некоторые, настоятельно необходимые по указанию практики исправления и внесло их на рассмотрение Государственного Совета. Этот труд был разослан из Государственного Совета на заключение разных министерств и затем рассматривался в Департаменте законов, но не был утвержден в законодательном порядке, и все дело передано в особую Высочайше учрежденную в 1874 г. Комиссию» . Проект правил о вознаграждении общественном, составленный Высочайше учрежденной под председательством статс-секретаря, князя Оболенского Комиссией, рассматривался 5 февраля и 9 марта 1887 г. в Соединенных департаментах Государственного Совета и 4 мая в Общем собрании Государственного Совета; 19 мая 1887 г. мнение Государственного Совета получило Высочайшее утверждение. Закон от 19 мая 1887 г. представляет мало самостоятельного: это есть сводный закон из постановлений Закона 1833 г. и позднейших узаконений от 6 мая 1872 г. и др. Совершенно новыми являются гл. III «О вознаграждении за временное занятие имуществ и за участие в пользовании чужим недвижимым имуществом» и некоторые правила оценки. По Продолжению 1890 г. в этот Закон внесены некоторые неважные дополнения и изменения, относящиеся к составу оценочных комиссий, измененному сообразно с новыми правилами о земских начальниках, и касающиеся правил о гербовом сборе и недвижимостей, отчуждаемых для устройства подъездных путей к железным дорогам. Несмотря на столь позднее сравнительно с законами других государств издание закона о принудительном отчуждении, мы при дальнейшем рассмотрении института экспроприации увидим, что русское законодательство об этом предмете крайне несовершенно, ибо по многим вопросам оставлены пробелы.

Главным образом значительно изменился состав оценочных комиссий.
Пахман. История кодификации. Т. 2. С. 83 и 84.

Едва ли нужно доказывать, что как в практическом, так и в научном отношении весьма важно определить сферу применения рассматриваемого института. Для решения этого вопроса законодательства указывают на «общее благо» (прусский Закон 1874 г.), «общественные потребности» (французский Закон 1841 г.), «государственную или общественную пользу» (ст. 575 ч. 1 т. X Зак. гражд.) и тому подобные, крайне неопределенные основания. Более определенным и вполне верным критерием для решения поставленного вопроса должно признать «общеполезность предприятия» — основание, выставленное Rohland’ом и Randa и проглядывающее во многих местах различных законодательств (в прусском Законе 1874 г. (§ 1) даже прямо сказано: «Недвижимая собственность может подлежать принудительному отчуждению или ограничению. в видах общественной пользы, когда для осуществления предприятия необходимо такое отчуждение»). Итак, на вопрос, когда применяется экспроприация, мы имеем ответ: когда того требует осуществление общеполезного предприятия. Однако «общеполезное предприятие» не есть понятие, не допускающее никаких сомнений, а потому оно требует подробного рассмотрения. Слово «предприятие», употребляемое во всех законодательствах, как будто предполагает экономическую цель, но его должно понимать шире: под предприятием следует разуметь всякое сооружение, работу и учреждение, связанные с занятием земной поверхности. Более важная составная часть понятия — «общеполезность»: от широкого или узкого понимания этого слова зависит ограничение или расширение сферы применения принудительного отчуждения.

Rohland. Указ. соч. S. 1; Randa в: Zeitschrift f. d. Privat- u. offentliche Recht. Bd. X. S. 619; ст. 3 франц. Закона 1841 г.; ст. австрийск. Eisenbahn Enteignungs Gesetz 1878 г.; ст. 590 ч. 1 т. X Зак. гражд.

Под общей пользой не должно разуметь общее пользование: второе понятие обязательно предполагает первое (чем пользуются все, то всем полезно), но не наоборот. Предприятие может находиться в исключительном пользовании частного физического или юридического лица и в то же время приносить пользу обществу. Относительно верного понимания «общеполезности» предприятия Randa говорит, что общую пользу не должно смешивать с целью или благом государства, так как понятие общеполезности шире понятия непосредственной государственной цели. Впрочем, если задачей государства считать стремление к успеху общественности во всех сферах человеческой деятельности и к устранению препятствий, которые не может преодолеть сила индивидуума, то ничего нельзя возразить против ограничения применения экспроприации государственными целями . Общая польза не должна быть столь необходимой, столь неотложной, чтобы неосуществление предприятия могло принести обществу существенный вред, т.е. ухудшить общественное благосостояние в чрезвычайной степени. Такая настоятельность граничит с неизбежностью и относится скорее к праву необходимости. Для применения экспроприации достаточно той пользы, которая хотя бы немного поднимает благосостояние общества и дает ему возможность прогрессировать в своем развитии. Однако не следует впадать в противоположную крайность и применять экспроприацию ради предприятий, имеющих целью украшение какого-либо места: в этом случае мотивом применения экспроприации будет не общая польза, а прихотливость. Но понятие прихотливости крайне растяжимо и относительно: что в одном месте при известных обстоятельствах будет прихотью, то в другом месте и при других обстоятельствах принесет несомненную и весьма существенную пользу. Такие примеры приводит Grunhut «Общественные гулянья удовлетворяют существенную потребность большого города и являются роскошью для деревни; равным образом водопроводы, будучи весьма полезны в густонаселенных центрах, в других местностях оказываются ненужными» (S. 83). Не следует, далее, суживать понятие общеполезности в том смысле, что предприятие должно приносить одинаковую пользу всем гражданам государства. Состав граждан в государстве весьма разнообразен в политическом, экономическом, умственном, религиозном и других отношениях, и ни одна мера государства не может быть одинаково полезной всем гражданам. Равным образом и предприятие может быть полезно не всему государству, а только части его, если предприятие носит местный характер, или иногда только известному классу граждан. Лишь частным интересам не должно служить предприятие, хотя бы то были интересы главы государства . Поэтому строительные общества (Baugesellschaften), фабрики и т.п. могут претендовать на применение в их пользу экспроприации, если они преследуют не только личные, но и общественные интересы. Если строительное общество, говорит Rohland, которое сооружает новую часть города, намерено произвести расширение городских улиц для облегчения доступа в свой участок и это расширение в то же время полезно городу, то здесь может быть применена экспроприация .

Randa. S. 621 (в указанной статье).
Haberlin. Archiv f. d. civ. Praxis. Bd. 39. S. 174.
Rohland. S. 23.

Будет предприятие в каждом отдельном случае полезно общественному интересу или нет — дело обсуждения тех или других органов государственной власти, но во всяком случае при решении этого вопроса не имеет значения, каким целям служит предприятие — экономическим, военным, религиозным, санитарным или другим. Единственным условием является то, чтобы эти цели служили развитию общественной жизни. В частности, такими целями являются:

  1. экономические — проложение и изменение общественных дорог, улиц, площадей, железных дорог, сооружение каналов, мостов, шлюзов, гаваней, маяков, проведение телеграфов, газо- и водопроводов; работы по судоходности рек, регулирование течения этих рек; измерение страны; устройство общественных боен, торговых галерей; работы по ирригации, сооружения в интересах горнозаводства — и вообще все предприятия, которые способствуют развитию земледелия, промышленности, торговли и судоходства страны;
  2. военные — сооружение крепостей и различных укреплений и другие меры для защиты страны;
  3. духовно-нравственные — сооружение и расширение церквей, церковных домов, кладбищ, различных богоугодных и благотворительных заведений, учебных и образовательных заведений и различных вспомогательных к ним учреждений, как-то: музеев, библиотек, клиник и т.п., зданий для государственных учреждений и пр.;
  4. санитарные — сооружение больниц, гимнастических заведений, осушка болот и др.;
  5. цели внутренней безопасности — сооружение тюрем, казематов и других исправительных заведений, меры охраны против наводнений, пожаров и т.п., в особенности охрана общественных собраний сокровищ искусства и науки.

Rohland не признает общеполезности предприятий в области горной промышленности (S. 23). С этим нельзя согласиться ввиду громадного значения горной промышленности для экономического состояния страны.

Все эти цели являются одинаково важными мотивами применения экспроприации, хотя на практике чаще всего экспроприация применяется ради целей экономических; это обстоятельство, однако, не должно быть причиной ограничения применения экспроприации лишь целями народного хозяйства, как это делают некоторые писатели (см.: Randa. Указ. соч. S. 625 (Fn. 15)). Указывая на цели, требующие применения принудительного отчуждения, я старался перечислить большинство предприятий, посредством которых достигаются указанные цели. Но этим перечислением я лишь дал понятие об общеполезном предприятии — перечислить же все общеполезные предприятия невозможно, так как вследствие местных условий и успехов цивилизации могут возникать все новые и новые предприятия. Несмотря на это, некоторые писатели требуют, чтобы в законе были точно определены отдельные предприятия или группы предприятий, для которых может быть применена экспроприация, ибо иначе неприкосновенность частных прав будет сильно поколеблена. Так, Gerber ограничивает применение экспроприации следующими случаями: 1) сооружением полезных путей, железных дорог, шлюзов, мостов и водопроводов; 2) сооружением или расширением публичных площадей, улиц, кладбищ, церквей, учебных заведений, госпиталей и крепостей; 3) устройством судоходства рек; 4) охраной страны от наводнения постройкой плотин; 5) состоянием крайней необходимости при опасностях от воды, пожара и войны . Того же взгляда придерживается Randa (Указ. соч. С. 623). Эта система проникла в баварский закон от 17 ноября 1837 г. (Art. I). Однако против нее мы находим весьма существенные возражения: «Невозможно предначертать вперед все цели экспроприации, как равным образом невозможно заключить в неизменные формулы требования общественного развития» (Grunhut. S. 86). С развитием государственного организма усложняются его потребности, а вместе с тем становятся разнообразнее средства удовлетворения их. Все это вызывает к жизни массу новых предприятий, предвидеть которые нет никакой возможности. Чтобы не исключить их вовсе из сферы применения экспроприации, необходимо категории предприятий сделать настолько эластичными и общими, чтобы можно было включить в них в случае надобности и новое предприятие. Но тогда эти категории потеряют значение гарантии интересов индивидуума. В противном случае — при точном определении случаев экспроприации — для каждого непредусмотренного предприятия требуется специальный закон, что ведет к дробности и разбросанности этого института. Наконец, для интересов частных лиц перечислением отдельных предприятий не создается никакой гарантии, потому что каждое предприятие может служить только частным интересам; если закон указывает в числе таких предприятий железные дороги, то ведь они могут быть и вполне частными, не принося обществу никакой пользы. Подобная система ведет лишь к тому, что решение вопроса о применимости экспроприации переходит к подчиненным органам государственной власти. «Поэтому, — говорит Grunhut, — следует предпочесть, не чтобы цели экспроприации определялись специально в законе, а чтобы решение вопроса, служит предприятие общественному интересу или нет, в каждом отдельном случае было предоставлено органу государственной власти» (S. 87). Большинство современных писателей, а также и законодательства, за немногими исключениями, считают необходимым предоставить органам государственной власти решение вопроса о применимости экспроприации в каждом конкретном случае.

Deutsches Privatrecht, § 174 b (изд. 1860 г.). Последняя (пятая) категория относится прямо к праву необходимости (Nothrecht), а не к экспроприации.

Но какой же из органов государственной власти должен постановлять это решение? Grunhut, соглашаясь, что с точки зрения теории разделения властей подобное решение есть задача административной власти, полагает, однако, что отдельные случаи экспроприации должны быть устанавливаемы при содействии законодательной власти. К этому его приводят те соображения, что экспроприация идет вразрез с установленными гарантиями частных прав, что она налагает совершенно особенную обязанность, выходящую из обычной сферы обязанностей гражданина, что она есть исключение и как бы нарушение обыденного права. Вследствие этого она составляет как бы отмену действия закона и потому должна быть постановлена той властью, которая имеет право отменять законы. Административная власть может поэтому приступить к применению экспроприации лишь по уполномочении ее законодательной властью. Это не будет сильно противоречить теории разделения властей, тем более что строгое проведение этой теории практикой не оправдывается. Как известно, органы законодательной власти не ограничиваются созданием правовых норм, но их деятельность распространяется и на высшие административные дела, из которых некоторые имеют гораздо меньшее значение, чем экспроприация. Однако сам Grunhut видит неудобство в установлении всех случаев экспроприации законодательной властью, так как она может быть тогда обременена маловажными случаями принудительного отчуждения, имеющими местный интерес. Зачастую эти случаи не терпят того промедления, которое необходимо для создания закона. Поэтому «законодательная власть сохраняет за собой установление экспроприации лишь для таких предприятий, которые служат важным интересам, тесно связанным с общественным успехом и развитием цивилизации и имеющим на них большое влияние, тем более что громадные предприятия, такие как железные дороги, каналы и т.п., уже сами по себе в силу определений государственного права должны быть дозволены особенным законом, так что к необходимому пред созданием закона обсуждению, должно ли вообще быть выполнено известное предприятие, присоединяется обсуждение того вопроса, стоит ли из-за этого предприятия жертвовать частными интересами и применять экспроприацию» . При разъединении этих обсуждений и предоставлении решения второго вопроса административным органам получаются лишь проволочки. Предлагаемым же способом ослабляется нарушение частных интересов, так как оно последовало по усмотрению столь компетентной власти, как законодательная. Относительно маловажных предприятий Grunhut признает вполне достаточным решение высших административных органов, которые признаются законодательной властью компетентными для установления применения экспроприации. Это установление происходит по правилам, выработанным законодательной властью. Гарантия частных интересов здесь заключается главным образом в тех формах производства экспроприации, которые установлены законом и только им могут быть изменены.

Против этих соображений Grunhut’а Rohland приводит лишь одно возражение . Обсуждение случаев экспроприации будет столь обременительно для органов законодательной власти, что они не будут в состоянии войти в подробное рассмотрение каждого отдельного случая, а это может повести к злоупотреблениям правом экспроприации. Лишь в небольших государствах, где подобных случаев представляется немного, они могут быть предоставлены вполне на рассмотрение законодательной власти. Поэтому Rohland считает установление отдельных случаев экспроприации задачей административной власти, которой притом скорее могут быть известны особые обстоятельства каждого конкретного случая.

Взгляды Grunhut’а имеют источником французское законодательство, Rohland’а — германское.

Французский Закон 1841 г. (ст. 3) содержит следующее постановление: «Все большие общественные работы, как-то: устройство государственных дорог, каналов, железных дорог, канализации рек, бассейнов и доков, предпринимаемые государством, департаментами, общинами или частными обществами. могут быть совершаемы не иначе как в силу закона, издаваемого по производстве административного исследования. Королевского указа достаточно для утверждения устройства департаментских дорог, каналов и ветвей железных дорог на протяжении не более 20 тыс. м, мостов и других работ меньшей важности». По разъяснительным сенатконсультам от 15 декабря 1852 г. и 31 декабря 1861 г. для производства всех работ признано достаточным императорского декрета, и лишь в случае выполнения государственных задач нужно издание закона. Законом от 27 июля 1870 г. восстановлен прежний порядок.

Прусский Закон 1874 г. постановляет: «Отнятие и постоянное ограничение недвижимой собственности совершается в силу королевского указа. » (§ 2); «[в] виде исключения не нужно упомянутого в § 2 указа о принудительном отчуждении для выпрямления или расширения общественных дорог, а равно и для обращения частных дорог в общественные, если только необходимая для этого недвижимая собственность находится вне городов и селений и не занята постройками. В этом случае принудительное отчуждение разрешается окружным правлением» (§ 3); «[д]ля временных ограничений недвижимой собственности требуется разрешение окружного правления» (§ 4).

Постановления французского законодательства одинаковы в данном случае с постановлениями итальянского и бельгийского законодательств, а прусского — с другими германскими. Английское законодательство для каждого отдельного случая требует особого закона.

Приведенное различие взглядов Grunhut’а и Rohland’а не имеет значения для отечественного законодательства, так как по русскому государственному праву вся государственная власть безраздельно сосредоточена в одном лице — Е.И.В. Государя Императора, а также высшие административные дела рассматриваются вместе с законодательными в одном и том же учреждении — Государственном Совете. Понятно, применение экспроприации установляется тем же путем, которым разрешаются другие высшие административные дела, т.е. законодательным, что и выражено в ст. 576 ч. 1 т. X Зак. гражд.: «Все случаи, в коих представится нужным отчуждение или временное занятие недвижимого имущества или же установление права участия в пользовании им, определяются именными Высочайшими указами. Проекты сих указов представляются на Высочайшее воззрение подлежащими министрами и главноуправляющими отдельными частями чрез Государственный Совет. В представлении излагаются данные, указывающие на общеполезное значение предприятия и на необходимость принудительного отчуждения или ограничения права на недвижимое имущество, а если испрашивается отчуждение с отступлением от общего порядка, то объясняется и необходимость подобного отступления». Указываемое в этой статье отступление делается главным образом для железных дорог; в этом случае соизволение на применение принудительного отчуждения связано с выдачей концессии, которая, как известно, происходит также законодательным путем.

Принудительное отчуждение производится органами государственной власти ради осуществления какого-либо общеполезного предприятия. Так как предприятие выполняется чаще всего не самим государством, а каким-либо акционерным обществом или даже отдельным лицом, то участниками экспроприации являются не два лица, а три: государство, предприниматель и обладатель отчуждаемого права. Кто же из первых двух является субъектом экспроприации? Этот вопрос приводит писателей к различным решениям. Thiel признает экспроприантом (принудительно отчуждающим) всегда государство, ибо экспроприация есть право только государственной власти; но государство допускает цессию экспроприированного права на предпринимателя, в силу чего на него же переходит обязанность вознаградить экспроприата (потерпевшего принудительное отчуждение) . Эта теория не приобрела сторонников, так как она допускает применение частноправовых принципов к институту государственного права. Согласно с Thiel’ем, Grunhut экспроприантом признает государство или его органические части: провинции, округа, общины и т.п. Эти последние являются экспроприантами в тех случаях, когда общеполезность предприятия имеет местное значение, но государство предоставляет им это право под условием своего верховного контроля. Но так как отчужденные права переходят в действительности к предпринимателям, то Grunhut признает, что предприниматель, если таковым является частное лицо, акционерная компания и т.п., отчуждает во имя государства и пользуется лишь владением как вспомогательным средством для выполнения предприятия — собственность же принадлежит только государству или его органической части. Посредством экспроприации предприниматель получает лишь detentio, а не право собственности: «Если принудительно отчужденные земельные участки переходят в собственность частных лиц, то этот переход de publico ad privatum может произойти лишь путем посредственного приобретения от истинного субъекта экспроприации». Отсюда и обязанность вознаграждения лежит непосредственно на государстве . Эта теория также не может быть признана верной. Вследствие применения экспроприации сразу возникает право собственности или сервитута для предпринимателя. Ни в одном законодательстве мы не найдем такого сложного производства экспроприации, чтобы право отчуждаемое первоначально переносилось на государство, а затем уже на предпринимателя. Равным образом и обязанность вознаграждения все время, несомненно, лежит на предпринимателе. Доказательство сказанного мы находим в следующих постановлениях законодательств: прусского (Закон 1874 г.) («Обязанность вознаграждения лежит на предпринимателе» (§ 3); «[с] вручением собственнику и предпринимателю определения о принудительном отчуждении право собственности на отчужденное имущество переходит к предпринимателю» (§ 44)), австрийского (Закон 1878 г. об экспроприации для целей железнодорожных) («Железнодорожное предприятие обязано доставлять вознаграждение» (§ 4)) и др. Grunhut в подтверждение своей теории ссылается на ст. 63 французского Закона 1841 г.: «Получившие дозволение на производство общественных работ пользуются всеми правами, предоставленными правительству, и подлежат также всем обязанностям, налагаемым настоящим Законом». Несмотря на всю неопределенность этой статьи — единственной во всем Законе, упоминающей о частных предпринимателях, — она не может служить доказательством теории Grunhut’а; скорее из нее вытекают непосредственная обязанность предпринимателя уплатить вознаграждение и непосредственный переход права от экспроприата к предпринимателю. Что касается русского законодательства, то, хотя мы не находим в нем прямых указаний, все же по общему смыслу ст. 579, 588. 595 и 605 ч. 1 т. X Зак. гражд. должно признать, что оно налагает обязанность платить вознаграждение непосредственно на предпринимателя. Как известно, и практика идет вразрез с теорией Grunhut’а.

Rohland. S. 10.
Grunhut. S. 79 — 82.

Большинство писателей признают экспроприантом государство и всякое другое лицо, которому государство сообщает это право . Таким образом, устраняются неверные последствия, вытекающие из теории Grunhut’а. Rohland исправляет и дополняет теорию большинства. Он говорит, что государство не сообщает права экспроприации как неотчуждаемого права суверенитета и применяет его само посредством своих органов; «оно уполномочивает предпринимателя заявить претензию вообще на применение экспроприации для выполнения предприятия и в конкретном случае производит в его пользу принудительное отчуждение» . Таким образом, всякое физическое и юридическое лицо, выполняющее общеполезное предприятие, может претендовать на применение экспроприации в свою пользу. Казна (фиск), являясь в качестве предпринимателя, следует тем же принципам. Спорными вопросами являются следующие: могут ли религиозные установления и общины претендовать на экспроприацию для своих целей. Роберт Моль признает церковь частным обществом и решает на этом основании вопрос отрицательно. Относительно общины Haberlin признает за ней это право лишь по отношению к сочленам, Meyer — лишь для предприятий, полезных большинству граждан государства, а Rosier — лишь для охранения общественных учреждений . Но здесь вопрос, очевидно, заключается в общеполезности предприятия — в том, может ли оно быть признано настолько общеполезным, чтобы применить для него право экспроприации. Решение этого вопроса, как мы видели, принадлежит государственной власти. Мне кажется, что лишь неверности выражения следует приписать слова Randa, что «субъектом права принудительного отчуждения всегда является предприниматель». «Если иногда утверждают, что единственно государству принадлежит право экспроприации, то это верно в том смысле, что само решение вопроса о том, предстоит ли случай экспроприации, а также совершение экспроприации принадлежат только государству, т.е. его органам» . Дело в том, что экспроприация есть публичное право, а стало быть, и обязанность в известных случаях принудительно отчуждать имущественные права. Подобное право может принадлежать только государству, но отсюда не следует, что государство отчуждает в свою пользу. У государства нет личных интересов, как у частного лица, которое может действовать ради своей собственной пользы и одновременно ради общественной пользы, причем та и другая не совпадают в своих результатах. У государства нет частных целей — оно всегда действует в общественном интересе, так как само есть олицетворение общества. Оно применяет право, результаты чего общеполезны, — этим оно достигает своих целей. В известных случаях ради общественной пользы оно видоизменяет права отдельных граждан: на одной стороне прекращает имущественные права и создает взамен их право на эквивалент, на другой — создает имущественные права и налагает обязанность уплатить их эквивалент. Далее, оно берет на себя контроль за тем, чтобы эти изменения произошли, и притом наиболее справедливым образом. Результаты применения этого публичного права носят частноправовой характер, так как происходит перемена в частноправовых отношениях; действительно, предприниматель становится субъектом новых имущественных прав, которых у него до того времени не было, но отсюда еще не должно называть его субъектом права экспроприации. От применения этого права для государства не возникает никаких новых прав, и ввиду этого Randa называет экспроприацию функцией государства. Но и все публичные права, принадлежащие государству, можно, кажется, с полной справедливостью называть его функциями.

Haberlin (Archiv. Bd. 39. S. 162 — 173), Forster (Preuss. Privatrecht. S. 141 (4-е изд.)), Gerber (§ 174 b), Beseler.
Rohland. S. 13.
Haberlin. Archiv. S. 162; Rohland. S. 14; Rosier. Verwaltungslehre. § 198 c.
Randa. Zeitschriftf. d. Privat- u. off. Recht. S. 633 — 634.

Относительно того, кому принадлежат экспроприированные имущественные права, или, иначе, в чью пользу производится экспроприация, должно заметить, что она производится в пользу самого предприятия и предприниматель становится субъектом экспроприированных имущественных прав лишь как таковой, т.е. как исполнитель предприятия; отсюда вытекает обязанность предпринимателя употребить экспроприированные права лишь для данного предприятия. Это замечание будет иметь важное значение при рассмотрении права обратного и предпочтительного выкупа.

Вопрос об объекте экспроприации представляется весьма сложным и спорным. Для правильного разрешения его, на мой взгляд, должно иметь в виду, что действие экспроприации двоякое: непосредственное и косвенное. Непосредственному действию принудительного отчуждения подлежит право недвижимой собственности, причем это действие может заключаться в отчуждении права или в его ограничении; косвенное действие экспроприации распространяется на всякие имущественные права, однако большинство писателей с этими положениями несогласно. Что касается права собственности как объекта экспроприации, то считают в принципе возможным применение экспроприации и к движимостям, хотя и соглашаются с тем общеизвестным фактом, что экспроприируются обыкновенно только недвижимости . Grunhut также соглашается, что принципиально экспроприация применима ко всякой вещи, но указывает, что на практике отчуждение движимостей не имеет почти никакого значения, ибо от собственника зависит, уничтожить или утаить движимость и таким образом избежать экспроприации; при этом он находит невозможным применить к движимостям сложное и затруднительное производство экспроприации . Только Rosier и Rohland в принципе отрицают применение экспроприации к движимостям. Последний весьма остроумно указывает что приводимое Haberlin’ом постановление прусского законодательства (от 18 апреля 1792 г.) об отчуждении песка, кремния и камня для устройства шоссе не есть принудительное отчуждение движимостей, а установление сервитутов (servitus harenae fodiendae et lapidis eximendi), так как песок, камень и т.п. становятся движимостями лишь по отделении их от земли, а до тех пор они составляют pars fundi. Защитники возможности экспроприации движимостей считают экспроприацией отчуждение хлеба (в случае голода), лошадей (для потребностей армии) и вообще скота (для истребления во время чумы). Но все эти три случая должны быть отнесены не к экспроприации, а к праву государственной необходимости (Nothrecht). Rohland приводит причину, по которой экспроприация в принципе неприменима к движимостям. Предметом экспроприации является предмет, безусловно необходимый для осуществления общеполезного предприятия. Такая необходимость может представиться в отношении к недвижимостям вследствие их местоположения, но движимость без ущерба для предприятия может быть заменена другой того же вида. Если же такой замены вследствие стечения исключительных обстоятельств произвести нельзя, то здесь представляется случай необходимости (необходимость постройки укрепления в осажденной крепости) .

Gerber. § 174 b (Fn. 2); Haberlin. Archiv. Bd. 39. S. 173, 174 и др.
Grunhut. S. 73, 74.
Rohland. S. 15, 16.
Там же.

Что касается ограничения права собственности как предмета экспроприации, то оно не вызывает никаких споров: ограничение может быть постоянное и временное.

Право собственности по недвижимости простирается как на поверхность земли: растительность, строения, так и на пространство под нею. Если для предприятия нужна лишь поверхность или подземное пространство, то как согласить это с тем принципом экспроприации, что право должно быть отчуждено лишь постольку, поскольку то нужно для осуществления предприятия? Итак, может ли быть направлена экспроприация только на поверхность участка или на подземное пространство? Этот вопрос предлагает Grunhut . Мне кажется вполне правильным решение, предлагаемое Rohland’ом . Принудительное отчуждение только поверхности невозможно, так как, согласно принципам гражданского права, с правом собственности на поверхность земли переходит и собственность на пространство под нею. Экспроприация подземного пространства допустима, но с тем условием, чтобы предоставить собственнику право требовать экспроприации всей собственности сполна, если прежний способ пользования землею несовместен с отчуждением подземного пространства. На практике такой случай может представиться лишь при устройстве водо- и газопроводов. При проведении же туннеля занимается пространство на такой глубине, что это может помешать только горной промышленности.

Grunhut. S. 74, 75.
Rohland. S. 17.

Выставленное выше положение, что действие экспроприации распространяется только на отчуждение и ограничение права недвижимой собственности, подтверждается постановлениями различных законодательств. Хотя французский закон 1841 г. сначала говорит об экспроприации имуществ вообще, но из дальнейших постановлений видно, что речь идет только о недвижимостях. Так, ст. 4 гласит: «Инженеры и другие техники, на коих возложено производство работ, составляют отдельно для каждой общины подробный план поземельных участков и строений, коих отчуждение признается ими необходимым». Весьма ясно и определенно постановление прусского Закона 1874 г.: «§ 1. Недвижимая собственность может подлежать принудительному отчуждению или ограничению за полное вознаграждение только в видах общественной пользы, когда для осуществления предприятия необходимо такое отчуждение». Не менее определенно выражено это положение и в русском законодательстве: «Принудительное отчуждение недвижимых имуществ, равно как и временное занятие их, или же установление права участия в пользовании ими, когда сие необходимо для какой-либо государственной или общественной пользы, допускается не иначе как за справедливое и приличное вознаграждение» (ст. 575 ч. 1 т. X Законов гражд.).

Читайте также:  Вещества с точки зрения зонной теории

Исключением из общего правила является итальянское законодательство, которое распространяет действие экспроприации еще на авторское право: «Права авторов, за исключением права обнародовать сочинение при жизни автора, могут быть приобретены государством, провинциями и общинами путем экспроприации в видах общественной пользы» (итальянский Закон 1882 г., § 20). Однако в рассмотрение этого постановления мы входить не станем ввиду его исключительности и неопределенности юридической природы авторского права.

Как было сказано выше, экспроприация кроме непосредственного действия имеет еще косвенное, которому подлежат различные имущественные права. Право недвижимой собственности допускает существование различных имущественных прав, находящихся в тесной связи с недвижимостью. Эти права могут оказаться несовместными с новым назначением недвижимости, которое она получает для предприятия, а потому они подлежат прекращению. Вследствие этого я считаю неверным утверждение большинства писателей, и в том числе Grunhut’а и Rohland’а , что обязательственные права ни в каком случае не подлежат действию принудительного отчуждения. Наоборот, вполне справедливы слова Randa, что «экспроприацией могут быть отчуждены имущественные права другого (кроме права собственности) порядка (публичной и частноправовой природы), вещные права разного рода, индивидуальные права (например, патенты), Reallasten и другие обязательственные права» . Экспроприации не могут помешать исключительные права, такие как привилегия, майораты, лены, фамильные фидеикомиссы и т.п. Равным образом в отношении ее не имеют силы запрещения, налагаемые законом, судом или договором, так как принудительное отчуждение не есть юридическая сделка, а постановление законодательной власти.

Rohland. S 18; Grunhut. S. 75.
Randa. S. 620.

В этой главе остается еще рассмотреть, могут ли быть предметом экспроприации имущества государства и других общественных союзов. С точки зрения некоторых писателей, видящих в государстве единственного экспроприанта, подобное отчуждение является принуждением против самого себя, т.е. абсурдом. Но так как далеко не всегда предпринимателем бывает само государство, то принудительное отчуждение имущества вполне возможно . Совершенно особенную теорию создает Grunhut . Он различает два рода публичных имуществ: имущество государства, состоящее в непосредственном распоряжении правительства, и общественное имущество (res pulicae in usu publico), находящееся во всеобщем пользовании. Так как, по мнению Grunhut’а, экспроприация переносит вещи из частной собственности во всеобщее пользование, т.е. причисляет их ко второму роду публичных имуществ, то, понятно, применение ее не нужно в отношении к вещам, без того находящимся уже во всеобщем пользовании; государственная власть в случае надобности изменяет лишь их назначение, чем не меняется их природа, и они остаются res extra commercium даже тогда, когда они переходят в распоряжение частных акционерных компаний. Что касается собственно имущества государства (patrimonium fisci), то Grunhut признает относительно его применимость экспроприации.

Haberlin. Archiv. Bd. 39. S. 175.
Grunhut. S. 76 — 78.

Эта теория построена на неверном основании, проходящем через все сочинение Grunhut’а. Он утверждает, что экспроприация переносит вещи во всеобщее пользование, делает их res publicae in usu publico, а между тем действие экспроприации направлено на превращение имущественных прав, мешающих осуществлению общеполезного предприятия; при этом если для предприятия необходима частная собственность, то с прекращением этого права на стороне частного лица оно возникает на стороне предпринимателя. Таким образом, возникает опять частная собственность , хотя и ограниченная обязательством, лежащим на предпринимателе, — пользоваться этим правом лишь для предприятия. Отсюда ясно, что res publicae обоих родов переходят в собственность предпринимателя. Так как эти вещи принадлежат государству, то ему предприниматель и уплачивает вознаграждение. Таким образом, различие, проводимое Grunhut’ом по отношению к res publicae, становится ненужным, потому что нет никакой разницы в способе перехода права собственности на те и другие вещи.

По крайней мере в большинстве случаев.

Впрочем, это различие едва ли можно признать верным. Rohland делает против него два возражения : с одной стороны, здания для правительственных установлений и крепости, причисляемые Grunhut’ом к res publicae in usupublico, не находятся во всеобщем пользовании; с другой же стороны, причисляемые Grunhut’ом к той же категории улицы, дороги, мосты, библиотеки, церкви, источники и т.д. далеко не всегда принадлежат государству, а очень часто городским и сельским обществам, церквам, различным корпорациям, акционерным компаниям и даже отдельным лицам. При рассмотрении вещей, находящихся, по мнению Grunhut’а, in usu publico, мы находим, что они принадлежат кому-нибудь на праве собственности, причем собственником наряду с государством являются и другие физические и юридические лица. Если частная собственность подлежит действию экспроприации, то нет причины исключать отсюда собственность государства и его органических частей. Как государство, так и другие общественные союзы призваны служить общественным интересам, а потому было бы несообразно с их назначением, чтобы их собственность не подлежала действию экспроприации и, таким образом, была бы помехой общественному интересу. Но следует ли брать вознаграждение за общественную собственность, поступающую на общеполезное предприятие? так как при безвозмездном приобретении общественной собственности частный предприниматель несправедливо обогатился бы за общественный счет, то, конечно, им должно быть уплачено вознаграждение. Несмотря на то что государство само производит экспроприацию, однако, нельзя сказать про рассматриваемый случай, что государство производит принуждение по отношению к самому себе. Производит экспроприацию государственная власть, а экспроприатом является фиск, казна. Хотя согласие государства всегда последует, но тем не менее необходимо применить производство экспроприации главным образом ради определения справедливого вознаграждения.

Вопрос о том, кто является экспроприатом, по-видимому, разрешается очень просто, в зависимости от того, какие права мы признаем подлежащими действию экспроприации; иначе говоря, казалось бы, экспроприатами являются все те, чьи права прекращаются принудительным отчуждением. Так решает этот вопрос Rohland: «Экспроприатом будет всякий, обладающий вещным правом по отчуждаемой недвижимости, которое служит помехой осуществляющейся публичной цели: итак, прежде всего собственник, а затем и всякий другой обладатель вещных прав, такой как фруктуарий, субъект сервитутного права, залогодатель и т.д.». А так как мы признаем объектом экспроприации и обязательственные права, то экспроприатами будут и арендатор, наниматель, и другие заинтересованные лица. Однако из рассмотрения сущности вопроса должно прийти к другим заключениям. Вопрос о том, кто является в качестве экспроприата, сводится к тому, кто является участником в производстве экспроприации и имеет право непосредственного требования вознаграждения с предпринимателя. Randa как по отношению к участию в экспроприации, так и по отношению к праву требования вознаграждения делит всех заинтересованных лиц на две группы, относя к первой собственников и обладателей вещных сервитутов, а ко второй — залогодателей, обладателей других вещных и обязательственных прав. Лица, принадлежащие к первой группе, участвуют при установлении предмета и объема отчуждения, а также имеют самостоятельное требование вознаграждения к предпринимателю; второй группе лиц предоставляется лишь участие при установлении суммы вознаграждения, причем вознаграждение понесенных ими от применения экспроприации убытков входит в состав суммы вознаграждения собственника, к которому эти лица и могут предъявлять свои претензии. Но справедливо ли это решение и может ли оно быть оправдано теорией и практикой? Постановления положительных законодательств не признают этого деления. Принцип вознаграждения действителен для всех потерпевших ущерб от действия экспроприации, и при исчислении суммы вознаграждения принимаются во внимание убытки всех этих лиц, даже больше, им всем одинаково предоставляется право участия в установлении суммы вознаграждения. Так, ст. 21 французского Закона 1841 г. гласит: «В течение восьми дней, следующих за предписанным сообщением, собственник обязан вызвать и предоставить правительству своих арендаторов, нанимателей, лиц, имеющих права жительства или пользования, означенных в Гражданском кодексе, а равно и всех тех, в пользу кого установлены сервитуты; в противном случае он один остается обязанным в отношении вознаграждения, которое означенные лица могут требовать. Другие заинтересованные лица могут предъявить свои права посредством извещения и обязаны уведомить правительство в тот же восьмидневный срок, при неисполнении чего они лишаются всякого права на вознаграждение»; ст. 22: «Постановления настоящего Закона, относящиеся к собственникам и их кредиторам, применяются также к лицу, пользующемуся доходами в имении, и его кредиторам»; ст. 24: «В следующие за тем 15 дней собственники и другие заинтересованные лица обязываются объявить свое согласие и, если не принимают сделанных им предложений, означить количество своих требований». Равным образом и прусский Закон 1874 г. не делает различия между лицами первой и второй групп и предоставляет право участия в производстве экспроприации всем заинтересованным лицам: «Сумма убытков, понесенных вследствие принудительного отчуждения арендаторами, нанимателями и лицами, имеющими право пользования и право сервитутов, возмещается особо, насколько таковая не заключается в определенной сумме вознаграждения за отчуждение недвижимого имущества или пользование им» (§ 11); «[к]аждое лицо, заинтересованное в подлежащем принудительному отчуждению недвижимом имуществе, уполномочено явиться для охраны своего интереса как в отношении определения вознаграждения, так и в отношении уплаты и взноса на хранение последнего» (§ 25); «[с]умма вознаграждения должна быть особо определена как для каждого собственника, так и для каждого из названных в § 11 иных заинтересованных лиц, если только последним не надлежит предоставить вознаграждение, содержащееся уже в стоимости отчужденного недвижимого имущества» (§ 29). Несмотря на эти указания положительных законодательств, мы должны признать их теоретически неправильными и согласиться с мнением Randa . Арендаторы, наниматели и вообще субъекты обязательственных прав не будут экспроприатами потому, что они имеют иск только к собственнику, с которым их связывает vinculum necessitatis; они имеют иск личный, а не вещный. Поэтому, чтобы признать их имеющими право требовать вознаграждение непосредственно с предпринимателя, должно допустить фикцию, что с экспроприацией происходит цессия обязательственных отношений от собственника к предпринимателю. Предлагаемое Randa деление позволяет избежать этой фикции и находит оправдание в следующем соображении. Лица первой группы (собственник и обладатели вещных сервитутов) теряют свою недвижимость или часть ее (так как сервитут есть составная часть недвижимости, принадлежащей субъекту сервитутного права). Лица второй группы теряют права по чужой недвижимости; они всегда имеют право иска к собственнику как нарушителю контракта или претензию на часть полученного им вознаграждения, в которое входит и возмещение их убытков. Таким образом, их права на вознаграждение являются посредственными и принимаются в расчет при исчислении суммы вознаграждения, следуемой собственнику. Согласно этому, их участие в процессе экспроприации ограничивается определением суммы вознаграждения.

Zeitschriftf. d. Privat- u. off. Recht. Bd. 10. S. 636.

При рассмотрении каждого юридического института делом первостепенной важности является определение его юридической конструкции. Что касается института экспроприации, такое определение представляется особенно важным вследствие исключительности этого института и принадлежности его к двум различным областям права. Вопрос о юридической природе экспроприации подвергается тщательной разработке многих писателей, но решение его до сих пор остается спорным. Все теории, направленные на разрешение этого вопроса, могут быть сведены к трем группам, как это делает Rohland: к первой группе относятся теории, исходящие при объяснении юридической природы принудительного отчуждения из оснований гражданского права; ко второй — теории, построенные на принципах публичного права; наконец, теории третьей группы носят смешанный характер.

I. Обратимся к рассмотрению этих разнообразных теорий в приведенном порядке. Частноправовые теории являются первыми по времени и до сих пор находят многих защитников . Если мы припомним, что самой науке государственного права при своем развитии пришлось бороться с принципами частного права, на основании которых старались построить теорию государственного права, то естественно ожидать применения этих принципов для объяснения института экспроприации, имеющего такую близкую связь с гражданским правом. Действительно, до сих пор мы встречаем у современных писателей воззрения на экспроприацию как на сделку частного права.

Haberlin (Archiv. Bd. 39. S 200 (§ 15)), Forster (Preuss. Privatrecht, § 131 VIII (изд. 1882 г.)), Gerber (Deutsch. Privatrecht, § 174 b (изд. 1860 г.)), Beseler и др.

Наиболее распространен тот взгляд, по которому принудительное отчуждение есть принудительная купля-продажа. По мнению этих писателей, теории договорного характера экспроприации ничуть не вредит то обстоятельство, что при принудительном отчуждении отсутствует воля продавца: ее вполне заменяет или дополняет приговор суда ; принудительность отчуждения не разрушает силы договора, так как здесь речь идет не о фактическом нарушении свободы воли (metus, error, dolus) — лишь это последнее уничтожает сделку купли-продажи. Эта теория, поддерживаемая столь авторитетными учеными, как Forster, Gerber, Beseler, однако, не выдерживает критики. Купля-продажа, как всякий договор, предполагает согласие сторон, а экспроприация — принуждение; таким образом, сама формула «принудительная купля-продажа» есть contradictio in adjecto. По этому поводу остроумно замечает Laband, которому принадлежит честь выяснения истинной природы экспроприации: «Представьте себе домовладельца, который всеми силами противился отдаче своего дома ради расширения дороги, который в высшей степени недоволен уплаченной ему суммой вознаграждения, определенной законным порядком, который сохраняет непоколебимое сознание, что потерпел вторжение в сферу своего частного права со стороны государства в интересах общественного блага, что он не продал своего дома, а потерял его вследствие неодолимого могущества государства, — подобного владельца юристы хотят уверить, что он заключил с экспроприантом консенсуальный договор, что закон дополнил обязательное изъявление его воли продать дом за ту цену. С одинаковым правом можно строить фикции, что преступник, присужденный к тюремному заключению, нанимает в тюрьме квартиру со столом или что контрабандист, товары которого были конфискованы, подарил их казне» .

Haberlin. S. 201.
Archiv f. d. civilist. Praxis. Bd. 52. N. F. S. 171.

Теория, в основании которой лежит фикция договора купли-продажи, не может быть принята еще и потому, что она приводит к совершенно неверным результатам, идущим вразрез с действительностью. Если мы примем эту теорию, то все последствия, вытекающие из договора купли-продажи, должны быть применимы и к экспроприации. Так и поступает Haberlin (S. 102). Однако Forster признает, что в этом отношении между куплей-продажей и принудительным отчуждением существует громадное различие: продавец отвечает за evictio и тайные недостатки продаваемой вещи; напротив того, экспроприат свободен от той и другой ответственности. Возлагать на него подобного рода ответственность было бы крайне несправедливо, так как отчуждение происходит против его воли, он играет в этой сделке скорее пассивную, чем активную роль. Laesio enormis также не может уничтожить экспроприацию, как это возможно при купле-продаже, потому что сумма вознаграждения определяется лицами, призванными к тому государственной властью, и в установленном законом порядке. Право экспроприации как направленное к возвышению благосостояния общества стоит выше всех других прав. Поэтому приведению в действие принудительного отчуждения не могут помешать запрещения продажи имуществ. Подобные запрещения, налагаемые на имущество законом, особенно многочисленны в германском праве (имения родовые, заповедные, fundus dotalis и др.); по русскому законодательству сюда относятся родовые имения и очень редкий случай майоратных и заповедных имуществ. Неотчуждаемость имущества и право выкупа не имеют действия при применении экспроприации в противоположность купле-продаже. Действие принудительного отчуждения не уничтожается даже в том случае, когда собственником окажется не то лицо, которое признавалось экспроприатом при производстве экспроприации. Действительный собственник может требовать только выдачи ему вознаграждения (если оно уже выдано, то может искать его с получившего), но не возобновления производства и еще менее выдачи ему обратно его собственности. Это вытекает из того основания, что для общеполезного предприятия необходимо известное имущество, на отчуждение которого и направлена экспроприация, не принимая во внимание того, кто является собственником этого имущества; иначе говоря, экспроприация действительна против всякого субъекта имущественного права, и потому безразлично, то или другое лицо будет участником производства экспроприации. Не то мы видим при купле-продаже: здесь продажа чужой вещи без согласия на то собственника недействительна. Продавец, далее, может продать вещь дважды и передать ее второму покупщику — тогда первый покупщик получит обязательственное, а не вещное право. При экспроприации все сделки, заключенные после ее совершения, недействительны в смысле передачи собственности и могут относиться лишь к передаче (cessio) претензии на вознаграждение. Затем, при купле-продаже соблюдается правило «Res transit cum suo onere». При принудительном отчуждении прекращаются все имущественные права, связанные с недвижимостью, если они несовместимы с назначением этой недвижимости при осуществлении предприятия . Наконец, экспроприат не обязан заключить формальный договор и передать собственность — он должен только не препятствовать предпринимателю завладеть недвижимостью.

По теории, могут быть отчуждены лишь те права третьих лиц по отчуждаемой недвижимости, которые необходимы или служат помехой для осуществления предположенного предприятия. Однако, по справедливому замечанию Rohland’а (S. 38), на практике законодательствами принят другой взгляд. Так как очень мало имущественных прав, существование которых согласно с новым назначением недвижимости, то вполне основательным является то положение законодательств, по которому все имущественные права по отчуждаемой недвижимости прекращаются экспроприаций, если они не были прекращены договорным соглашением; иначе пришлось бы в каждом отдельном случае производить изыскание, необходимо или нет прекратить право третьего лица по имуществу для осуществления предприятия, что повело бы к излишним трудностям и промедлению.

Все эти отступления от договора купли-продажи признает и Forster, но считает их несущественными, так как одни из них (evictio, недостатки) могут быть устранены из договора соглашением, другие (прекращение имущественных прав по недвижимости) присущи не одной экспроприации; существенные же черты в экспроприации те же, что и в купле-продаже: продажа определенной индивидуальной имущественной ценности за обыкновенную цену, мена вещи и цены . Но и с этим замечанием Forstefa нельзя согласиться, так как и тут нет сходства между куплей-продажей и экспроприацией: вознаграждение, возмещающее все убытки, причиненные действием экспроприации, далеко не то же, что обыкновенная, рыночная цена вещи: «Принудительное отчуждение вполне сходно с куплей-продажей, за исключением двух главных отношений: экономического — как покупки и юридического — как договора» .

Forster. Preussisch. Privatrecht. § 131 VIII (изд. 1882 г.).
Lorenz Stein. Verwaltungslehre. Bd. VII. S. 324.

Таким образом, рассмотренная теория не только построена на неверном основании, но не оправдывается в следствиях; кроме того, она может повести к дальнейшему смещению понятий: публичная продажа по судебному приговору также иногда (хотя и неправильно) называется принудительной продажей, откуда можно вывести заключение, что юридическая природа этой последней сходна с природой купли-продажи и экспроприации; между тем продажа по судебному приговору имеет неодинаковую с куплей-продажей юридическую конструкцию и еще менее может служить объяснением юридической природы экспроприации. Фикцию принудительной продажи должно признать не только бесплодной, но и вредной для уяснения природы экспроприации: «Между продажей, совершаемой в частном интересе, и принудительным отчуждением, совершаемым в публичном интересе, находится глубокая пропасть, которая не может быть восполнена фикцией; различие этих юридических положений далеко перевешивает их кажущееся сродство» .

К этой же группе теорий относится теория Meyer’а. На место фикции договорного отношения он ставит обязательство, возникающее из состояния (Zustand). Это состояние заключается в отношении вещи, входящей в состав имущества экспроприата, к общественному предприятию. То обстоятельство, что вещь необходима для выполнения общеполезного предприятия, налагает на собственника обязанность уступать ее экспроприанту. Это обязательственное отношение по своим действиям подобно купле-продаже, но отличается от этого договора отсутствием согласия собственника. Поэтому Meyer причисляет это отношение к obligationes quasi ex contractu и конструирует его по образцу купли-продажи. Отсюда он приходит к тому выводу, что из этого отношения вытекают те же последствия, что и из купли-продажи, т.е. экспроприат обязан передать вещь, отвечать за evictio и недостатки вещи и т.д.; в случае если действительным собственником окажется не тот, кто участвовал в процессе экспроприации в качестве экспроприата, все производство должно быть совершено вторично уже по отношению к действительному собственнику, а предприниматель получает лишь иск об убытках к мнимому собственнику . Но что это за состояние, из которого вытекает частноправовое обязательство для собственника? В таком состоянии находится собственник дома, обращаемого в военное укрепление, собственник земельного участка, через который проводится железная дорога; так как в подобном положении может очутиться каждый собственник, то, следовательно, единственным обстоятельством, порождающим это обязательство, является право собственности. Действительно, принудительное отчуждение может быть произведено только относительно собственника, но дальнейший вывод Meyer’а приводит к несообразности, что право собственности заключает в себе обязательство передать это право другому; поэтому мы должны отвергнуть эту теорию и признать, что в праве собственности не может заключаться такого уничтожающего само право обязательства. Для собственника при экспроприации возникает обязанность, но не частноправовая, а государственная обязанность гражданина жертвовать своими интересами ради общей пользы. Если бы эта теория была верной, то предпринимателя должно бы признать покупщиком, контрагент которого отказывается от выполнения контракта; для признания своего права экспроприант должен был бы обратиться в суд, между тем как известно, что обязанность собственника уступить вещь определяет не суд, а административные органы. Действительное исполнение обязанности не может быть заменено удовлетворением интереса; эта обязанность не переходит на наследников даже по совершении производства и сосредоточена всегда и исключительно на недвижимости. Как уже сказано выше, экспроприация действует абсолютно, не требует передачи вещи и т.д.; все это противоречит теории Meyer’а .

Laband. Указ. соч. S. 172.
Laband. S. 175, 176.

II. Все попытки объяснить юридическую природу экспроприации принципами частного права дали неудовлетворительные результаты. Дело в том, что институт принудительного отчуждения коренится не в частном, а в государственном праве. Это отношение носит публичный характер, как уже было сказано об обязанности экспроприата. Теперь находится все более и более защитников того взгляда на экспроприацию, что она есть односторонний акт государственной власти, административное мероприятие государства. Посредством экспроприации государство вторгается в сферу частных прав и производит в ней изменения: так, оно прекращает некоторые имущественные права, и в том числе право собственности; переход права собственности совершается в силу закона. Итак, здесь мы встречаемся с приобретением права собственности в силу закона, независимо от воли собственника; аналогично обсуждается случай установления сервитута. Другие имущественные права прекращаются в силу экспроприации, направленной на недвижимость, с которой они связаны; в сущности, безразлично, какое право будет отчуждено или прекращено экспроприацией: природа ее остается все та же.

Но и у писателей, признающих экспроприацию односторонним актом государственной власти, нет полного единства воззрений: одни из них (Grunhut, Rosier) утверждают, что вся сделка экспроприации носит характер публичного права; другие же (Laband, Thiel, Stobbe, Rohland) видят в ней смешанный характер. Для уяснения тех и других взглядов мы рассмотрим сначала публично-правовую теорию Grunhut’а, а затем перейдем к рассмотрению теории Laband’а.

Grunhut утверждает, что не только вторжение государства в имущественную сферу лица, но и неразрывно связанное с ним вознаграждение есть отношение публичного права. Обязанность уплатить вознаграждение, налагаемая на экспроприанта, точно так же, как и обязанность экспроприата подчиниться отчуждению своего имущественного права, носит не частноправовой, а публичный характер. Субъектом обязанности вознаграждения будет всегда субъект права экспроприации, а так как этим последним всегда является, по мнению Grunhut’а, государство, то, стало быть, всегда государство отвечает за уплату вознаграждения. Частные лица, в пользу которых иногда производится принудительное отчуждение, пользуются этим правом по делегации государства, и обязанность вознаграждения переносится на них также путем делегации; если эти лица почему-либо не произведут уплаты вознаграждения, то выступает на первый план обязанность непосредственного должника — правительства.

В тесной связи с этой теорией находится тот взгляд Grunhut’а, что права путем экспроприации переходят in res publicae in usu publico, так что и должником является не казна (фиск), а государство. Относительно этого последнего положения вовсе нельзя согласиться с Grunhut’ом. Все законодательства допускают переход экспроприированных вещей прямо в собственность предпринимателя и на него же возлагают обязанность произвести уплату вознаграждения. Мы нигде не найдем указаний на то, чтобы государство брало на себя обязанность вознаградить экспроприатов, если этого не сделает предприниматель; такая обязанность является даже лишней, потому что экспроприаты имеют гарантии другого рода: вознаграждение выплачивается или вносится на хранение в правительственное учреждение прежде, чем отчужденная недвижимость переходит в распоряжение предпринимателя. Точно так же неверно причислять обязанность уплатить вознаграждение к обязанностям публичного права. Экспроприат вследствие действия государства потерпел уменьшение своего имущества; понесенные им убытки произошли не по его вине, и потому он вправе требовать возмещения их. Государство дает ему это право, так как не в интересах государства уменьшать имущество отдельного лица без всякой с его стороны вины и обогащать другое лицо — предпринимателя; наоборот, государство, вынужденное вторгнуться в охраняемую им самим имущественную сферу частного лица, старается сгладить следы этого вторжения и восстановить имущество частного лица в прежнем объеме. Но между первым и вторым действиями государства существует значительная разница: отчуждение производится в общественном интересе и основывается на публично-правовой обязанности частного лица как гражданина способствовать благосостоянию своего государства; вознаграждение совершается в интересе частного лица и основывается на принципе частного права — возмещения ущерба, понесенного по чужой вине. Таким образом, требование вознаграждения есть отношение частного права и входит в систему обязательственных прав. Здесь мы имеем верителя-экспроприата и должника-предпринимателя; должником может быть и государство, если оно само является предпринимателем, но тогда мы имеем дело с государством как субъектом имущественных прав, т.е. с казной. По отношению к этому обязательству имеют место положения гражданского права: наследование, просрочка, давность, погашение и т.д. Rohland говорит, что «хотя это обязательство основывается на действии государственной власти, но эта причина не может повредить его частноправовому характеру» .

Если субъектом экспроприируемого права окажется иностранец, то все-таки он обязан подчиниться экспроприации, и эта обязанность также публичного характера: он обладает вещью (или правом, связанным с вещью), которая находится в территориальном верховенстве данного государства и, стало быть, подчинена публичному праву этого государства (Laband. Указ. соч. S. 176).
Rohland. S. 34.

III. Из рассмотрения предшествующих теорий сама собой вытекает теория, защитниками которой являются Laband, Rohland, Thiel и некоторые другие. Эти писатели рассматривают экспроприацию как односторонний акт государственной власти, действиями которого представляются, с одной стороны, переход собственности в силу закона, а с другой — возникновение частноправового обязательства. По словам Laband’а, принудительное отчуждение, по господствующему воззрению, есть двустороннее юридическое отношение, а по его мнению, два односторонних. Но к какой категории обязательственных прав должно причислить возникающее из экспроприации требование вознаграждения? Laband причисляет это требование к квазиконтрактным обязательствам и находит возможным обсуждать его по аналогии с обязанностями покупщика. Против этого справедливо возражает Rohland, что подобная аналогия невозможна, так как вознаграждение составляет не только стоимость вещи, а еще и всю сумму убытков, понесенных экспроприатом от экспроприации, тогда как продажная цена не достигает обыкновенно и действительной стоимости предмета. Здесь, очевидно, мы имеем дело с требованием возмещения убытков, как это было указано выше. Thiel считает это обязательство возникшим из damnum injuria datum. В этом мнении неверно определен вид обязательства, так как экспроприация, как действие государственной власти, не может быть injuria. Это обязательство возникает не из деликта, а из закона (ex lege); государство возлагает его на того, в чью пользу производит принудительное отчуждение.

Подобное обязательство ex lege не подходит к существующим категориям обязательств римского права, но, как указывает Rohland, новейшее время выработало целую группу подобных обязательств: сюда относятся обязательства, возникающие при регулировании землевладения, прекращении земельных повинностей, при фабричном и других производствах и т.д. .

Нам остается рассмотреть еще тот случай, когда предприниматель и собственник, не прибегая к производству экспроприации, вступают между собой в соглашение относительно уступки собственности и уплаты вознаграждения. Какова юридическая природа такой сделки? Существует довольно распространенное мнение, что полное соглашение предпринимателя и собственника относительно отчуждения и вознаграждения есть безусловная купля-продажа, а соглашение только о продаже предмета с оставлением определения цены оценочной комиссии есть условная купля-продажа, моментом совершения которой будет исполнение условия, т.е. произведение оценки в установленной законом форме. Это мнение требует существенного дополнения. Здесь важно определить время, когда последовало это соглашение. Если оно последовало после того, как была признана в законном порядке необходимость принудительного отчуждения данного предмета, то юридическая природа этого соглашения такова же, как экспроприации. Когда план отчуждения утвержден, то собственник ради избежания некоторой суровости закона прибегает к добровольному соглашению с предпринимателем, однако он остается экспроприатом, а не продавцом, ибо у него нет власти продать или не продавать своей вещи — он лишь подчиняется своей судьбе, избегнуть которой он не может никаким образом: «Он не продает свой земельный участок, а лишь позволяет его взять у себя, так как видит бесплодность сопротивления» . Такое добровольное подчинение заменяет определение экспроприации, но имеет все последствия принудительного отчуждения. Это видно из того, что имущественные права третьих лиц, связанные с этим земельным участком, прекращаются при переходе недвижимости к предпринимателю; вознаграждение за них переносится на сумму вознаграждения, уплачиваемую экспроприату, — все это невозможно при купле-продаже. Здесь так же, как при экспроприации, имеет место при определении вознаграждения участие всех заинтересованных лиц; в противном случае собственник мог бы заключить с предпринимателем сделку в ущерб интересам третьих лиц, например удовольствоваться небольшой суммой за заложенное имение. Ввиду этого все заинтересованные лица, если они недовольны договоренной суммой вознаграждения, могут требовать помимо собственника, чтобы вознаграждение было установлено законным путем, как при экспроприации. Таким образом, в этом случае нет ни безусловного, ни условного договора купли-продажи, а все то же принудительное отчуждение.

Иначе обсуждается сделка, если она заключена до установления плана отчуждаемых земель. Здесь будет действительный договор купли-продажи, так как в нем проявилась воля собственника; но зато в данном случае должны быть применены и все действия и последствия купли-продажи, а в том числе и правило «res transit cum suo onere». Права третьих лиц прекращаются впоследствии путем экспроприации или также добровольного соглашения.

Посмотрим теперь, насколько согласны постановления положительных законодательств с защищаемой здесь теорией. Прямого решения вопроса о юридической природе экспроприации мы не находим в ныне действующих законах, за исключением Закона города Гамбурга от 26 апреля 1844 г., считающего экспроприацию куплей, но этот Закон относится к тому времени, когда еще не сознавали публично-правового характера рассматриваемого института. Впрочем, и в таком раннем по времени издания законе, как французский Закон 1841 г., мы встречаем положения, противоречащие теории принудительной купли-продажи. Из ст. 55 видно, что неплатеж вознаграждения не уничтожает действия экспроприации, как это возможно при купле-продаже, когда продавец вследствие неплатежа цены может требовать прекращения договора: «Если назначенное присяжными вознаграждение не будет уплачено или передано на хранение в течение шести месяцев со времени своего назначения, то по прошествии сего срока причитаются проценты» (ст. 55).

Принудительному отчуждению не мешает то обстоятельство, что отчуждаемый участок — объект спорного права: «Иски об уничтожении договора продажи, виндикации и другие вещные иски не могут остановить отчуждение и его последствия. Права истцов переносятся на цену имения, а недвижимость остается свободной» (ст. 18). Ответственность экспроприата делается личной. Добровольное соглашение на уступку земельного участка или другого отчуждаемого предмета французский Закон считает не куплей-продажей, а экспроприацией — по крайней мере он сообщает этой уступке действия принудительного отчуждения: «Правила, постановленные в § 1 ст. 14 и в ст. 16, 17 и 18, применяются также и к случаям добровольных соглашений, последовавших между правительством и собственниками» (ст. 19). Французский Закон дозволяет соглашаться на добровольную уступку представителям несовершеннолетних, подопечных, отсутствующих и других недееспособных лиц (ст. 13; см. также ст. 25: «Замужние женщины, опекуны, лица, введенные во временное владение имениями лиц, безвестно отсутствующих, и другие представители недееспособных могут принимать предложения, упомянутые в ст. 23, если они к тому уполномочены порядком, указанном в ст. 13»). Гарантия для нуждающихся в защите лиц против злоупотребления этим уполномочением закона заключается в том, что подобное соглашение может последовать только после признания необходимости отчуждения их имущественных прав для осуществления предприятия.

Постановления прусского Закона 1874 г. хотя и не содержат в себе прямых указаний на юридическую природу экспроприации, однако могут быть объяснены скорее и легче с точки зрения одностороннего государственного акта и вытекающей из него частноправовой обязанности, чем принудительной продажи. Так, в противоположность договору купли-продажи при экспроприации «[о]граничения в праве отчуждения, постановленные в предупреждение нарушения совокупности имений или раздробления земель, не применяются» (§ 17).

Прекращение всех прав по отчуждаемой недвижимости, принадлежащих третьим лицам, постановляет § 45: «С определенного в § 44 времени отчужденное недвижимое имущество освобождается от всех лежащих на нем частноправовых обязательств, насколько таковые не переходят в силу соглашения на предпринимателя. Сумма вознаграждения заступает отчуждаемый предмет в отношении всех исков о праве собственности, пользования и прочих вещных прав, в особенности же относительно вотчинных обременений, ипотечных и поземельных долгов». Прусский Закон видит в добровольной уступке экспроприацию, а не куплю-продажу, что видно из § 46: «Законные последствия § 45 наступают и в том случае, если уступка недвижимого имущества воспоследовала в силу добровольного соглашения между предпринимателем и собственником, и притом или согласно § 16, с соблюдением правил о производстве по принудительному отчуждению, или согласно § 26. Ипотечные и поземельные кредиторы, равно как и лица, имеющие права в чужом имении (Realberechtigte), могут предъявить к предпринимателю иск об определении причитающегося им вознаграждения, если их требования не удовлетворяются условленной предпринимателем и собственником суммой вознаграждения». Согласно теории, добровольная уступка принимает характер последствия принудительного отчуждения лишь после того, как будет признана необходимость недвижимости для осуществления предприятия, на что указывают § 16 и 26: «Заинтересованные лица могут войти в соглашение относительно отчуждаемой недвижимости, насколько таковая по усмотрению подлежащего учреждения необходима для предприятия, с целью как предоставления владения, так и немедленной уступки права собственности» (§ 16). В § 26 указывается возможность заключения соглашения в более поздний момент производства (производства у комиссара), причем на характер этого соглашения указывает определение § 26, которым постановляется для этого соглашения применение цитированного § 17 (о недействительности для этого случая запрещений продажи).

В этом Законе мы также находим дозволение представителям несовершеннолетних, отсутствующих и других недееспособных лиц вступать в соглашение с предпринимателем относительно уступки недвижимости (§ 17).

Русское законодательство признает принудительное отчуждение односторонним актом государственной власти; это видно из того обстоятельства, что во всем процессе определения экспроприации собственник и пожизненный владелец (о других заинтересованных лицах русский закон не упоминает вовсе) не принимают никакого участия — определение применения экспроприации совершается законодательным путем: «Все случаи, в коих представится нужным отчуждение или временное занятие недвижимого имущества или же установление права участия в пользовании им, определяются именными Высочайшими указами. Проекты сих указов представляются на Высочайшее воззрение подлежащими министрами и главноуправляющими через Государственный Совет» (ст. 576 ч. 1 т. X Зак. гражд.). Собственнику предоставляется лишь право на вознаграждение — этого последнего и касаются главным образом постановления русского законодательства. Право вознаграждения носит частноправовой характер и относится к обязательствам, возникающим из права требовать возмещения понесенных по чужой вине убытков; это видно из системы Свода законов гражданских (гл. VI «О праве вознаграждения за понесенные вред и убытки»). Спорность права и запрещения продажи не мешают применению экспроприации: «Когда вознаграждение не может быть выдано немедленно или сполна по случаю спора о праве на получение оного или о размере его, а также вследствие лежащих на имуществах запрещений или по другим законным причинам, то спорная часть вознаграждения вносится через губернское правление в местное казначейство правительственными или правительством гарантированными процентными бумагами для хранения последних впредь до решения вопроса о том, кому сия часть должна быть выдана» (п. 1 ст. 589 ч. 1 т. X ч. 1 Зак. гражд.); п. 2 и 3 той же статьи указывают на прекращение принудительным отчуждением прав пожизненного владения и права собственности на майоратные и заповедные имения. Русское законодательство допускает замену принудительного отчуждения добровольным соглашением об уступке собственности; следует признать, что такая замена допустима после определения принудительного отчуждения, ибо ст. 579, 580 и 595 ч. 1 т. X Зак. гражд. допускают добровольное соглашение, а в случае неудовлетворительных результатов такого соглашения — опись и оценку: «Если размер вознаграждения определен по добровольному соглашению, то на отчуждаемое имущество совершается купчая крепость в установленном порядке» (ст. 579); «[е]сли просимая цена признана будет не соответствующей действительной стоимости имущества, то имуществу производится опись и оценка» (ст. 580); «[к]огда уступка имуществ, нужных под железные дороги, устраиваемые частными обществами, не может быть достигнута посредством добровольных соглашений, то имущества сии немедленно подвергаются законной оценке. » (ст. 595). Отсюда следует, что определение принудительного отчуждения состоялось уже раньше, так как без него не могут быть произведены опись и оценка. С другой стороны, должно признать, что такой добровольной уступке закон не приписывает действия и последствий экспроприации, потому что в законе нигде на это не указано. Такое определение закона должно считать его недостатком в силу приведенных выше соображений. Из скудных определений нашего законодательства об экспроприации я не могу почерпнуть более доводов в пользу той или другой теории.

Обратимся теперь к определению места рассматриваемого института в системе гражданского права, что возможно сделать лишь на основании раскрытия юридической природы экспроприации. Основываясь на публичном праве, учение об экспроприации большей своей частью входит в науку государственного права: сюда относятся обязанность подчинения принудительному отчуждению, установление случаев применения экспроприации и производство, направленное на применение экспроприации в каждом отдельном случае. В частном праве экспроприация занимает место как один из способов прекращения права собственности по закону и входит в обязательственное право как одно из оснований возникновения обязательств по закону. Laband причисляет экспроприацию к способам приобретения права собственности. Защитники теории принудительной продажи — Forster и Gerber вполне последовательно, с их точки зрения, относят экспроприацию к обязательственному праву. Dernburg рассматривает экспроприацию в общей части, в отделе столкновения публичных и частных прав. Schiffner (Lehrbuch, § 134) также относит рассмотрение этого института к общей части на том основании, что экспроприацией прекращаются всевозможные имущественные права. Хотя это отчасти справедливо, но не должно забывать, что главным и непосредственным объектом экспроприации является право собственности. Вполне неверно отнесение принудительного отчуждения к ограничениям права собственности (Haubold u. Steinacker ), как это было указано при отграничении экспроприации от сходственных понятий.

Stobbe, Handbuch des Deutsch. Privatrechts. Bd. II, § 92; Beseler, System. Bd. I, § 90; Победоносцев. Вотчинные права. Гл. V, § 56.
Laband. S. 182.
Stobbe в указанном месте (Fn. II).
Там же.

Печатается по: Венецианов М.В.

Экспроприация с точки зрения гражданского права.

Казань: Типография Императорского университета,

источник