Меню Рубрики

Моя точка зрения на философию ницше

Философия жизни сформировалась во второй половине ХIХ века в Германии и во Франции. Родоначальником философии жизни является Фридрих Ницше (1844-1900). К данному направлению относятся Дильтей, Бергсон, Шпенглер, Зиммель и другие.

Начальный толчок развитию философии жизни дали идеи А.Шопенгауэра, изложенные им в знаменитой работе «Мир как воля и представление». Философия жизни — оппозиция классическому рационализму, панлогизму и культурно-историческому оптимизму. Философия жизни обращается к жизни как первореальности, целостному процессу, без разделения жизни человека на субъект и объект.

Отправной точкой мышления для философов этого направления были ни Бог, ни дух, ни идеи, ни материальный мир, а «действующий человек».

Была предпринята попытка объяснить мир из человека, из особенностей его существования и ценностных ориентаций. Это определило круг проблем, наиболее значимых для философии жизни: вопросы антропологии, культурологии, философское осмысление жизни и творчества. Ведущими категориями являются «жизнь» и «воля», которые заменяют категорию бытия.

Категория жизни достаточно неопредёленна и имеет различные варианты понимания: воля к власти (Ницше), жизненный порыв (Бергсон), поток переживаний (Зиммель).

Жизнь как бесконечно становящееся, нельзя постичь с помощью разума. Разум оторван от жизни. Философия жизни имеет антисциентистскую направленность. Рациональное познание имеет своей целью чисто практические интересы, утилитарные цели, связанные с выживанием человека. Средства культуры (язык и логика) искажают действительность.

В процессе познания происходит полная подмена жизни «сущим», то есть устойчивым и повторяющимся. Этой кропотливой работой занимается наука. Наука стремится превратить мир в сплошную упорядоченность. На ранних этапах развития она играла первостепенную роль. Научному познанию противопоставляется интуитивные, внеинтеллектуальные, образно-символические способы постижения.

Схватить суть жизнь можно не с помощью логических рассуждений, понятий, рассудка, а благодаря интуиции, иррациональным прозрениям. Познать — это, значит, не объяснить, а понять, почувствовать, погрузившись в её становление и изменение. В жизни нет логики, целесообразности, единства. Жизнь — это хаос, лишённый смысла и не имеющий цели.

Наиболее адекватными средствами постижения жизни является искусство, поэзия, музыка. Сама философия сближается с мифологией. Основные философские идеи обретают форму мифа (учение о сверхчеловеке, миф о вечном возвращении). Философское учение Ницше выражено в виде афоризмов, метафор.

В творчестве Ф.Ницше можно выделить три этапа:

1. До конца 70-х годов он занимается классической филологией, античной философией, философией Шопенгауэра и находится под влиянием Рихарда Вагнера. Результатом первого периода явилось написание работы «Рождение трагедии из духа музыки».

2. К концу 70-х годов, в работе «Человеческое, слишком человеческое» Ницше критикует западноевропейскую культуру. «Странник и его тень», «Утренняя заря», «Весёлая наука» — другие работы этого периода. Появляется центральное понятие его философии Воля к власти. Ницше отходит от идей Шопенгауэра и разрывает с Вагнером.

3. С 1881 года. Появляются работы «Так говорил Заратустра», «По ту сторону добра и зла», «Генеалогия морали». В его учении соединяются три идеи: «о воле к власти», «вечном возвращении» и «сверхчеловеке». Ницше начинает подготовку фундаментального труда, который должен стать обобщающим. В 1888 году у него сложился план такой книги. При жизни Ницше была написана только первая часть её под названием «Антихристианин». Сестра Ницше после его смерти получила права на издание сочинение Ницше и опубликовала наброски книги Ницше под названием «Воля к власти». Долгое время эта книга считалась его сочинением. На самом деле это была тенденциозная подборка записей Ницше, на основе которой он был причислен к «предтечам» нацизма.

Учение Ницше сложно и противоречиво и вызывает неоднозначные оценки. Один из его современников сказал о нём, что в руках неосторожных, недозрелых людей оно может действовать как нравственный динамит, то есть, разрушительно — Бог умер, всё дозволено. С другой стороны, оно может вывести из догматической дремоты и заставить пересмотреть наши интеллектуальные и моральные ценности.

Основой философских взглядов Ницше являются: имморализм, антихристианская тенденция, интуитивизм, антидемократизм, индивидуализм, волюнтаризм.

Ницше выделяет два типа культуры.

Первый тип — аполлинийская культура. Аполлон в греческой мифологии — бог солнечного света. Считался богом гармонии, духовной деятельности и искусств. Аполлинийское начало культуры — гармоническое, разумное, ему присуще чувство меры. Она схематизирует мир и упрощает его. В конечном счёте, она ведёт к стереотипам, утере самосознания, к манипулированию человеком, к культу посредственности, к авторитетам. Плоды этой культуры — спекулятивная философия, христианство с аскетической моралью.

Второй тип дионисийская культура. Дионис (также Вакх) — бог виноградарства и виноделия Дионисийское начало культуры — страстное, самозабвенное, безумное. Это культура индивидуальности, основана на волевом начале, на личностных качествах. Она предполагает бытие сверхличности.

Культура строится на отдельных личностях, подчиняющих себе массу, так как люди существуют для повиновения и нуждаются в могучих натурах. Культура — это результат деятельности элитного человека, наделённого волей к жизни и свободного от норм морали.

Сверхчеловек — абсолютно свободная личность, сознательно берущая на себя ответственность за свои поступки и прокладывающая путь в культуре. Сверхличность не потребляет, а создаёт культуру; творит, а не разрушает. Сверхчеловек изолируется от толпы. Сфера его бытия — элитарная культура, существующая для немногих. Он любит жизнь, защищает её, опровергая безволие «массы». Элитарная культура — это господство норм волевых изъявлений сверхличностей. Эта культура изыскана, исключительна и обособлена.

Массовая культура — коллективная воля массы слабых, где обосновывается право на приспособление и сострадание. Она низводит человека на ступень серой посредственности без лица. Это культура рабов. Человек неравен другим изначально, поэтому культура не должна уравнивать людей. Она подчёркивает естественное неравенство — зависимость одних и свободную силу других.

На место традиционной категории бытия Ницше ставит понятие «жизни», как вечное движение и становление, постоянное течение. У жизни нет цели, единства. Становление жизни — это борьба воль, которые претендуют на господство. Жизнь — это проявление воли к власти, которая определяет эволюцию мира. Воля к власти — непознаваема и необъяснима. Все процессы как физической, так и духовной жизни Ницше представляет как различные модификации, действия воли к власти, могуществу.

Жизнь во всей её полноте — взаимодействие волевых центров. Процесс становления жизни стремится не к устойчивости, а к постоянному росту.

Через некоторые временные интервалы возможно повторение уже проживших комбинаций, возвращение уже бывших систем, то есть, при разнообразии жизни её отдельные «картины» (элементы) могут воспроизводиться бесконечно. Так объясняется идея Ницше о «вечном возвращении».

Если отсутствует воля к власти, человек деградирует. Человечество не развивается в направлении лучшего, высшего, сильного. Воля к власти отсутствует во всех высших ценностях человечества. «Прогресс» — это современная ложная идея. Европеец наших дней по своей ценности ниже европейца Ренессанса.

Нигилизм для Ницше — утрата всех ценностей. Нигилизм ведёт к декадансу, вырождению человечества. Декаданс – упадок, вырождение умственное и физическое «высших людей» европейской цивилизации. Декаданс — это победа слабых над сильными, триумф рабской морали, умерщвление воли.

Христианство, с точки зрения Ницше, постепенно разлагается (Бог умер). Ницше противопоставляет «активный нигилизм» — отрицание всех прежних ценностей и утверждение новых жизненных ценностей — воля к власти, сверхчеловек, вечное возвращение.

Сверхчеловек — воспевание отдельной личности, её неповторимой индивидуальности вопреки общему. Для Ницше важнее богатая и высокая жизнь, чем бедная и узкая. Блаженны богатые духом. Сильнее всего несправедливость проявляется в том, что мелкая, бедная, элементарная жизнь не может удержаться от того, чтобы ради своего сохранения не подкапываться под более высокое, великое, богатое. Люди завидуют тому, что выше их.

Мораль носит всеобщий характер. Она создана для того, чтобы был порядок. Ницше критикует Канта за категорический императив. Каждый должен иметь свой императив. Нельзя путать свой долг с долгом вообще. Ничто так не разрушает как безличный долг, как работа мысли, чувства без внутренней необходимости, без глубокого личного выбора, без удовольствия, как автоматическое исполнение долга.

Неординарные личности выходят за рамки морали. Ницше выдвигает формулу «по ту сторону добра и зла». Мораль Ницше — мораль неординарных людей — «жизнь на вершинах гор».

источник

Столичный Гуманитарный Институт

Тема: Основные проблемы философии Ф.Ницше

Студентка 1 курса ,группы ПС6

1. Основные понятия философии Ф. Ницше

2. Концепция личности в философии Ф.Ницше

2.1 Личность как объект философского изучения Ницше :

по материалам ранних работ……………………………………………13

2.2 Представление о личности в зрелых работах Ницше……………17

3.2 «Физиология» гуманизма Ницше…………………………………. 21

Список использованной литературы…………………………………..28

Философия – это система взглядов на мир в целом и на отношение человека к этому миру. Философские произведения, если они действительно осмысливают бытие человека и окружающую действительность, тоже оказываются личностными, выражающими личность и переживания философа, его отношение к действительности. Поскольку переживания у разных философов различны, различны отношения, поскольку и пониманий этого мира в философии множество.

Среди философов Ницше- нарушитель спокойствия и благородный пират. Он вспугивает спящих, таранит крепости обывателей, сметает моральные постулаты, убивает Бога, рушит церковные устои. Ницше, говорит Цвейг, стремится на своем паруснике ко всему неизведанному, весело и дерзко, с мечом в руке и бочкой пороха под ногами.

Философские труды Ницше ,по большей части не предъявляют больших требований к интеллекту или образованности читателя. Их суть представляется ясной и однозначной, цели- обширными и очевидными, а язык – понятным. В силу доступности его текстов читатель обнаруживает, что либо философия проще, чем он полагал, либо он сам умнее, чем думал раньше. Ницше считал себя прирожденным психологом — «призванным быть психологом и разведывателем душ». Некоторые вещи, которые он высказывает, поражают воображение своей точностью и целенаправленностью диагностики. С точки зрения Ницше, психология лежит в основе всего, и тесно переплетается с другими частями его учения.

В силу всего выше сказанного, стремление понять творчество Ницше для меня, как студентки психологического факультета, актуально.

Цель данного реферата провести обзор литературы о философии Ф . Ницше: важнейших идеях, понятиях, взглядах, системе в целом.

1.Основные понятия философии Ф.Ницше

Философия Ницше – это прежде всего философия индивидуума, но не индивидуалиста. Стремление понять личность, найти выход из кошмаров эпохи — эпохи двойной морали во всем : в отношениях с людьми, нациями, государствами , в отношении к самому себе – такой видится цель философских построений Ницше. Отсюда и поэтическая форма этих построений, ибо можно ли осознать личность, используя биологические, медицинские, психологические термины ? Отсюда и зачастую афористический их характер – стремление выразить свои мысли в ёмких, четких и одновременно кратких фразах. Но здесь и причина трагедии Ницше. Действительно, что может быть соблазнительнее для интеллектуального обывателя, чем краткие, легко запоминающиеся и на первый взгляд не требующие глубокого вдумывания ( настолько они кажутся очевидными и понятными ) формулировки, так отвечающие подсознательным устремлениям и желаниям. Например :

«Ты идешь к женщинам ? Не забудь плетку!».[1] Но при этом не надо забывать и то, что «величайшее в великих – это материнское. Отец- всегда только случайность»[2]

Иными словами к Ницше и его трудам нельзя подходить с позиций однозначной логики : Она по меньшей мере двузначна, но чаще всего многозначна и определяется контекстом. Конечно, можно заявить, что все это вызвано больным сознанием философа. Но не та ли эта болезнь, которая обостряет восприятие и позволяет увидеть то, что недоступно так называемому здоровому разуму ? Да и где она, граница между здоровьем и болезнью у человека , пытающегося «вывернуть» свой разум в мучительном процессе самопознания ?

Философские поиски Ницше-это поиски морали для свободного человека на пути разрушения традиционных ценностей, ориентация на которые разрушает человечность, личность, а в конечном итоге и самого человека. Все существовавшие и существующие морали, по мнению Ницше, не просто несут на себе печать общества и условий его существования и выживания, но направлены, и это главное, на обоснование и оправдание

обладания .Иными словами, они корыстны, а потому и антигуманны. Все, даже так называемые общечеловеческие моральные ценности при внимательном их рассмотрении оказываются ширмой, маскирующей корысть. Так не лучше ли сказать об этом прямо, назвать вещи своими именами и либо отказаться от этих «моральных» ценностей, либо жить в соответствии с ними? Но последнее вряд ли возможно для человека, потребляющего и стремящегося к потреблению и живущего в обществе- стаде. А потому все демократические движения, по мнению Ницше, следуют этой морали стадных животных, имеющей свои корни в христианстве ( см.: По ту сторону добра и зла: Прелюдия к философии Будущего// Ницше Ф. Соч.:В 2-х т. Т.2). И вполне естественной и логичной выглядит ницшевская критика христианства и христианской морали, ибо эта критика есть следствие неприятия буржуазно-либерального духа христианства и буржуазного рационализма.

Философия Ницше как философия жизни носит антропоморфный характер, возвращая человека в природу и в тоже самое время очеловечивая природу, наделяя её антропоморфными чертами, и прежде всего волей к власти. Принцип воли к власти- основной динамический принцип философии Ницше- управляет развитием и человека, и мироздания. Отсюда жизнь есть абсолютная реальность, и она постижима из себя самой. И человеческая душа, человеческий интеллект порождены жизнью и включены в неё. Здесь можно углядеть определенное биологизаторство, определенную редукцию духовного к биологическому. Но это только одна сторона ницшеанской философии жизни. Можно заметить и другую сторону, связанную с постоянным поиском людьми своих связей с мирозданьем. И признание естественности души в жизни, их слитности с мирозданием. И признание естественности души в жизни, их слитности с мирозданием выглядит вполне логичным в контексте таких поисков. Тогда и безумие философии Ницше предстает не иррациональным, а вполне естественным в предпринимаемых философом попытках выявить определяющее в развитии личности через принцип воли к власти, управляющий миром и человеком, особенно если этот принцип толковать так же широко, как это делает

По Ницше, воля к власти- это не просто стремление к господству сильного над слабым, но и стремление сделать слабого сильным. Слабость относительна и определяется, с одной стороны, положением человека среди других людей, а с другой – степенью самопознания личности. Личность свободна и сильна, если она осознаёт себя личностью,

которая может поступать и поступает в соответствии с этим осознанием. Но осознание не только индивидуально, оно ещё социально и исторично. И только при выполнении всех этих условий мы имеем действительно свободного и морального человека. Живущего в свободном и моральном обществе. Идеалом здесь является свобода не в христианском понимании, которая есть несвобода, внутреннее порабощение, смирение перед силой, а свобода античности и Возрождения – в свободном обществе подобный культ, навязанный

Читайте также:  Вижу первую строчку таблицы для зрения

христианским лицемерием, невозможен . Переход же к такому обществу возможен не на пути насильственного уничтожения существующего общества несвободы, ибо всякое насилие порождает новое насилие, а именно на пути возрождения идеала свободной сильной человеческой личности.

Известно, что до революции философия Ницше была чрезвычайно популярна в России. Совпадение, резонанс свободолюбия русской интеллигенции. Ищущей пути понимания сущности свободы в контексте космизма и связанного с этим индивидуализма в лучшем смысле этого слова- в смысле суверенитета личности – со свободомыслием Ницше, с его свободолюбием и неприятием вещного, стяжательского прагматизма, христианского двоемыслия обусловили понимание, хотя и критическое, взглядов Ницше.

Ницше включает в философию два средства выражения- афоризм и стихотворение ; формы, сами по себе подразумевающие новую концепцию философии, новый образ и мыслителя, и мысли. Идеалу познания, поискам истинного он противопоставляет толкование и оценку. Толкование закрепляет всегда частичный, фрагментарный «смысл»

некоего явления ; оценка определяет иерархическую « ценность» смыслов, придает фрагментам цельность, не умаляя и не упраздняя при этом их многообразия. Именно афоризм являет собой как искусство толкования, так и нечто толкованию подлежащее; стихотворение – и искусство оценки, и нечто оценке подлежащее. Толкователь- это физиолог или врачеватель, тот кто наблюдает феномены как симптомы и говорит афоризмами. Ценитель – это художник, который наблюдает и творит « перспективы», говорит стихами. Философ должен быть художником и врачевателем, одним словом ,- законодателем.

Такой тип философа является к тому же древнейшим. Это образ мыслителя -досократика , «физиолога» и художника, толкователя и ценителя мира. Как понимать эту близость будущего и первоначального ? Философ будущего является в то же время исследователем старых миров, вершин и пещер, он творит не иначе , как силой воспоминания . том, что было по существу забыто. А забыто было, по Ницше, единство мысли и жизни. Единство сложное : жизнь в нем ни на шаг не отступает от мысли. Образ жизни внушает манеру мысли, образ мысли творит манеру жизни. Мысль активизируется

источник

Но как же нам относиться к такому мысли­телю, если ни в одном из его трудов мы не мо­жем найти ни одной достоверной и доступной изучению истины? Нас делают участниками процесса, но по-настоящему слиться с этим процессом мы не можем: наше понимание еще отваживается предпринять вместе с Ницше «по­пытку», позволяет нам посмотреть, какие воз­можности могут открыться в переживающем мышлении, но чтобы мы сами отправились туда

вслед за Ницше — для этого нашего понимания не хватит.

Итак, пройдем вместе с испытующей мыс­лью Ницше столько, сколько сможем: на этом пути мы не должны останавливаться, негодуя на преграждающие дорогу противоречия, — имен­но они заставляют нас двигаться, побуждая вновь и вновь пытаться соединить их; не долж­ны мы и сворачивать куда попало, бездумно от­даваясь хаосу игры, прихоти мгновения; мы должны постоянно искать необходимое и дви­гаться по проложенной им колее. Ницше дает возможность познать настоящую реальность, то, что в действительность есть и было, а удается ему это прежде всего потому, что он постоянно принуждает себя и нас мыслить предельно ос­торожно, на каждом шагу обращаясь к противо­положной инстанции.

Ницше дает нам целую школу, приучая нас к чувствительности интуитивного восприятия, к отчетливому осознанию двусмысленности и многозначности, наконец, к подвижности мыс­ли без фиксации какого-либо объективного зна­ния. Общение с Ницше делает вас разрыхлен­ным, как готовую для посева грядку. Открыва­ются все возможности — более ничего.

Он не указывает пути, не учит нас никакой вере, не дает нам точки опоры, почвы под но­гами. Наоборот, он не дает нам ни секунды по­коя, беспрерывно нас мучит, гонит из всякого угла, куда мы забились, отбирает последнюю тряпку, которой можно прикрыться.

Он хочет поместить нас в Ничто и тем рас­ширить наше пространство; он заставляет нас увидеть пустоту под нашими ногами, чтобы дать нам возможность искать и, может быть, найти подлинную нашу почву — ту, из которой мы вы­шли.

Часто Ницше обращается к нам так, словно предъявляет нам определенные требования — но это лишь в пути; в конце же пути он вновь сни­мает все требования и предоставляет нас самим себе.

После того, как философия, подобная ницшевской, однажды явилась на свет, мы уже не можем оставаться верными истине, если не от­важимся отдаться ему, открыться; если, упорст­вуя в своем неприятии некоторых абсурдных ча­стностей, не дадим Целому воздействовать на нас; тогда некому будет взрыхлить нашу восп­риимчивость к ценностям, дать нам ощутить диалектическую безграничность.

Но каково будет наше отношение к провоз­глашенным Ницше тезисам в том случае, если мы не только не убедимся в их истине, но как раз во имя истины решимся выступить против них и захотим на них ответить? Во-первых, нам нужно выделить то, что в принципе поддается эмпирической и рациональной проверке: тут мы можем положиться на собственную методиче­скую и научную правдивость Ницше, проявля­емую им во многих местах с предельной отчет­ливостью; в результате, мы установим, что мы знаем и чего не знаем, что можем исследовать и что исследованию не поддается. Во-вторых, мы подвергнем испытанию ницшевские оценки и воззрения, взяв критерием наше собственное существо: мы предоставим нашему внутреннему чувству тихо распускаться в нас, пока оно не до­стигнет полной ясности. В-третьих, мы усвоим себе специфически философские движения мысли, и прежде всего диалектические, благо­даря которым мы способны будем воспринять фактически философскую мысль Ницше, то есть понять каждое изолированное высказыва­ние в свете Целого: тогда мы, вероятно, убедим-

ся либо в относительной истине этой мысли, ли­бо в ее отпадении от истины и, следовательно, ее неприемлемости для нас.

Проклятие Ницше

Вот почему всякий, кто пожелает проник­нуть в мысли Ницше, должен сам обладать боль­шой внутренней надежностью: в его собственной душе должен звучать голос подлинного стрем­ления к истине. Из Ницше вечно рвется наружу неудовлетворенность всем на свете, желание большего и жажда преодоления — и все это предъявляет исключительно высокие требова­ния к человеку, который пожелает к Ницше при­слушаться. Ницшевская мысль требует от чело­века высокой свободы — не пустой свободы, ко­торая ограничивается тем, что отделывается от всего ее стесняющего, а свободы наполненной, выходящей навстречу человеку из его собствен­ной исторической глубины, дарящей ему самого себя непостижимым для него образом. Кто со­блазнится, кто позволит Ницше увлечь себя хитросплетениями пустых софизмов, кажущей­ся бесспорностью истин, спонтанностью произ­вольных порывов, дурманящим упоением край­ностями, тот уже заведомо проклят. Порой в са­мых удивительных выражениях Ницше призы­вает проклятие на головы «назойливых почита­телей», «обезьян Заратустры», всех тех, кто «не имея на то ни права, ни полномочия станут при­крываться моим авторитетом» (что чрезвычайно его тревожит). Ко всем людям, позволившим его, ницшевской, философии соблазнить себя и обмануть, он в гневе восклицает: «Этим нынеш­ним людям я не стану светить — и не светом назовут они меня. Этих — я желаю ослепить:

молния моей мудрости! Выжги им глаза!» (VI, 421).

На дружеское напутствие это совсем не по­хоже. Ницше отпускает нас от себя так, словно отказывает нам в себе. Вся тяжесть возлагается на нас. Истинно лишь то, что исходит из нас са­мих — при посредстве Ницше.

Место Ницше в истории философии (дополнение 1950 года)

К тому времени, когда душевная болезнь окончательно подточила умственные силы Ниц­ше в 1889 году, он успел увидеть лишь первые признаки своей грядущей славы. Умер он 25 ав­густа 1900 года уже знаменитым. Год от году со все возрастающим напряжением ждали читате­ли выхода в свет очередного тома его наследия. Его воздействие на умы было вначале оглуши­тельно: он оправдывал жизнь во имя жизни; он стал вождем, зовущим к раскованности; он пред­лагал чеканные формулировки на любой вкус; он захватывал и поднимал до себя, позволяя че­ловеку мало-мальски живого ума ощутить себя гением. Но и тогда уже его влияние сказывалось и на более глубоком уровне. Ибо всем, в ком жил интерес к философии, которого не могла удов­летворить так называемая научная философия, преподававшаяся в университетах того времени, он вернул изначальные и вечные проблемы. Фи­лософия, превратившаяся было в чисто рассу­дочное занятие, вновь стала делом человека в це­лом. Молодежь увлекалась им поголовно. Фило­софы-профессионалы отмахивались от него как от случайного баловня моды, классифицировали его как поэта и читали о нем лекции, чтобы спа­сти студентов от заразы, которой он им пред­ставлялся.

А что же сегодня? Мода на Ницше прошла, слава его осталась. Но влияние его по-прежнему считается роковым, а многим и по сей день ка­жется опасным. Ведь он предпринял самую без­жалостную, самую яростную и жестокую атаку на христианство из всех, какие когда-либо пред­принимались. К тому же на Ницше сваливают ответственность за национал-социализм — из-за его философии воли к власти, которая была лишь одним из моментов его философии по­следнего десятилетия. Гитлер сфотографировал­ся рядом с бюстом Ницше в архиве Ницше в Веймаре, где его восторженно приветствовала госпожа Фёрстер-Ницше. На какое-то мгнове­ние Ницше чуть было не сделался государствен­ным философом национал-социалистов. Однако почти тотчас они тихо сняли его с пьедестала, и правильно сделали.

Сколько юношей, безумно увлекшихся Ниц­ше в 1890 — 1900-х годах, возмужав, отворачи­вались от него, находя его решительно непере­носимым (из наиболее философски одаренных, например, несравненный Гофмиллер). Но это означает лишь, что как в юности, так и в зре­лости они одинаково мало его понимали.

Сегодня Ницше — чтение для взрослых. Брызжущий искрами остроумия интеллектуаль­ный фейерверк, бросающийся в глаза, никого уже не может соблазнить: его неслыханные ги­перболы, его шокирующие парадоксы давно ста­ли общеупотребительными оборотами речи и потому утратили свою привлекательность. Те­перь стала видна несравненная серьезность Ницше: в самом деле, разве можно сопоставить с ним хотя бы, к примеру, его современника Дильтея — такого поучительного и такого без­обидного исследователя истории; а ведь в свое время его считали наряду с Ницше крупнейшим

философом жизни, провозвестником «пережива­ния». Но понять Ницше, преодолев собственное непосредственное восприятие, которому все здесь кажется таким увлекательным, предельно ясным или явно абсурдным — великая и труд­ная задача.

Главная трудность в том, что там, где мы надеялись найти философское учение, мы обна­руживаем лишь груду обломков. Собрание вну­шительных толстых томов заполняют какие-то бесчисленные афоризмы, заметки, письма, очерки, стихотворения. По мере выхода в свет нового, полного и действительно необходимого издания их становится все больше (правда, по мере того, как интерес к Ницше у национал-со­циалистов падал, новые тома выпускались все реже, а теперь, после их крушения, издание и вовсе, к сожалению, приостановилось). Одну из причин такой хаотичности указать легко: по крайней мере с 1874 года и до окончательного помрачнения ума в 1889 году Ницше был по­стоянно болен. А для создания продуманного и оформленного труда необходимы покой, сосре­доточенность и ежедневная упорная работа. Но какой уж тут покой, если день и ночь напролет его толпами обступали мысли и лица. Ненапи­санное произведение сохранилось в его заметках in statu nascendi. Правда, от этого они отчасти выигрывают — в них дышит магическое обая­ние изначальности. Но скрыто в них гораздо больше, чем кажется: кто даст себе труд вник­нуть в них основательно, увидит, что за пестро­той отрывочных записей стоит отнюдь не бес­связное и не случайное содержание. Все они свя­заны одним общим смыслом, одной мыслью, которую ни одна из них в отдельности не пере­дает целиком. Путь философского исследования Ницше — показать эти связи, соединить в по-

нимании бесконечно разноречивые высказыва­ния.

Правда, тут нам преграждает путь вторая трудность. Болезнь Ницше (прогрессивный па­ралич вследствие заражения сифилисом) была из тех, что ослабляют все процессы торможения. Резкая смена настроений, упоение небывалыми возможностями, скачки из крайности в край­ность, от вершин восторга к глубинам отчаяния, упрямая односторонность, то необъяснимая ум­ственная слепота, то детская доверчивость к ил­люзии, — все это чисто болезненные состояния. Изучая Ницше, мы не вправе забывать об этом. Наша обязанность — защитить Ницше от его двойника, оградить от того, что на самом деле не Ницше.

Он сам корректировал свои мысли, но не го­ворил об этом прямо. В иные минуты он на­прочь забывал об уже достигнутом и начинал все сначала. То и дело падая, соскальзывая к дог­матической фиксации, которая на миг казалась ему истиной в последней инстанции, он тотчас поднимался вновь — полностью открытый иным возможностям. Он был всегда готов мгно­венно опрокинуть только что возведенное мыс­ленное построение.

Интерпретация позволяет нам разглядеть в куче обломков диалектическое движение, в ко­торое вовлекается у Ницше каждая без исклю­чения мысль — и тем преодолевается. Его фак­тическая, хоть и не получившая методического развития диалектика определяет смысл всех его, часто столь поразительных, тезисов. Остается, правда, и некоторый нерастворимый осадок — совсем уж абсурдных нелепостей, хотя большая часть кажущихся нелепостей в контексте целого обретает смысл.

Сам Ницше отлично сознавал эту особен­ность своих сочинений. Он не любил их читать: крайность и резкость собственных выражений были ему отвратительны. В одном из писем к Дейссену, незадолго до кончины, он говорит, что желал бы для себя на долгие годы лишь одного: тишины и отрешенности ради «чего-то, что хо­чет, наконец, созреть», ради грядущего труда, ко­торый «оправдает задним числом все мое бытие (по сотне разных причин вечно проблематичное бытие!)». И еще позднее: «Я так и не пошел даль­ше попыток и дерзаний, обещаний и всевозмож­ных прелюдий».

Третья трудность — в самой природе его фи­лософствования. Есть у Ницше и предметные исследования — по физическим, космологиче­ским, логическим вопросам. Есть у него и сис­тематические построения. И вот предпринима­ются попытки сопоставить какое-нибудь цель­ное учение Ницше, скажем, о воле к власти, с одной из спекулятивных систем его предшест­венников, скажем, Лейбница (Боймлер). Нельзя сказать, чтобы такая аналогия была совсем не­правомерна — насколько вообще можно брать подобные предметные конструкции мысли как некие завершенные в себе данности. Абсолютно неправомерна она будет в одном случае — если с помощью такой аналогии мы претендуем по­стичь смысл ницшевской философии. Ибо чего у Ницше нет, так это того большого, светлого, всеохватного мысленного здания, которое по­зволяет нам не только сориентироваться в пред­мете, но и учит, как должно мыслить, чтобы на одном долгом дыхании, без передышки, без срыва проверять, доказывать и камень за кам­нем возводить прочное здание философии. А у Ницше все его предметные построения — лишь средства примериться к тому или другому углу

Читайте также:  Портит ли зрение чтение при плохом освещении

зрения, лишь подсобные инструменты того, что он считает собственно философией. А суть этой философии такова, что никогда и нигде, ни в ка­ком рассуждении или положении, не может быть выражена с исчерпывающей полнотой. Все, что мы скажем о ней, будет лишь относительно верно, и то не со всякой точки зрения; мы мо­жем, например, сказать: эта философия есть во­ля к тому, что есть собственно человек в его ми­ре; она призвана разбудить этого человека и сде­лать его возможным; или так: она есть воля к подлинному бытию, которое открывается в целокупном движении мысли, при условии, что под воздействием этой мысли изменяется сам человек.

Таковы три главные трудности на пути к по­ниманию Ницше; нам приходится разбирать груду обломков, чтобы составить из них нечто цельное, приходится учитывать разрушительное действие болезни и особую природу ницшевского философствования как такового. И сегодня еще Ницше едва ли понят достаточно адекватно.

Ницше — это мир. Нужно знать обстоятель­ства его жизни, его друзей, его ландшафты, все, что окружало его и превращалось для него в миф, то целое, из которого вырастают его язы­ковые метафоры, в котором живут его видения и его мысли. Мы увидим тут сцены, исполнен­ные глубины и величия, однако не без некоторой оперной декоративности — здесь много вагнеровского, много характерного для своего време­ни, облекающего Ницше как дурно сидящее платье.

От чтения Ницше невозможно получить од­нозначное впечатление, которое становилось бы тем яснее, чем дальше мы вчитываемся. По ме­ре чтения он становится все привлекательнее и

одновременно все отвратительнее. Однако вели­чие его растет несомненно, хотя характер его в наших глазах меняется: великий мудрец или ве­ликий подлец, но бесспорно великий. Многое, по мере чтения, отсеивается, отряхивается как прах и тлен, оседающий вокруг.

Подлинное величие, остающееся в итоге — это внушающая доверие серьезность; проникно­вение в самую суть эпохи, а ведь это и наша с вами эпоха; наконец, великая честность.

Философия Ницше для нас незаменима, по­скольку дает ощутить действительные пробле­мы, а не потому, что решает их. Всякая его мысль — попытка; он сам применил к себе дву­смысленное слово — Versuchsphilosophie — «ис­пытательная философия». С бешеной скоростью меняя позиции, установки, точки зрения, он вихрем крутит бедного читателя, который неиз­бежно лишится рассудка, если не наделен соб­ственной изначальной самостоятельностью, ес­ли его экзистенция не в силах переварить мысли Ницше, превратив их в часть самой себя.

Кто поддается чарам, этому философскому гипнозу, тому следует поскорее закрыть книгу: чтение Ницше ему противопоказано. Но и тот, кто не даст себя увлечь, кого это хоть на миг не захватит целиком, ничего не поймет у Ницше. Тут требуется внимание и постоянная бдитель­ность: непрерывный поиск Целого, при котором каждое отдельное высказывание требует воспри­ятия и проверки. Надо и сопротивляться, чтобы не дать подавить себя, но и быть готовым к внут­ренней перемене.

Надо знать, как обращаться с Ницше, но на­до знать и то, что при самом умелом обращении вы не добьетесь от него ничего окончательного. Его способ философствования — еще за порогом ясной понятийности, хотя и рвется перешагнуть

этот порог. И в этой еще не озаренной светом тьме могут таиться чудовищные опасности.

Есть две точки зрения на Ницше. Для одних значимы «достижения» его философии — то, что есть в ней готового, завершенного и, главное, действенного. Для них Ницше — основатель фи­лософии нашего времени, той философии, ко­торой принадлежит будущее, неважно, истинна она или ложна. Эта философия «работает» — и потому исторически она истинна: таковы учения о воле к власти, вечном возвращении, дионисийском восприятии жизни.

Для других, с другой точки зрения, на кото­рую становимся и мы, значение Ницше в том, что он пробуждает и встряхивает, рыхлит и го­товит почву для возможного будущего посева. Будоражащая энергия его мысли ничему не учит читателя, она будит его к подлинным про­блемам, поворачивает лицом к самому себе. Си­ла его воздействия оказалась так чудовищно ве­лика из-за того положения, в которое он себя по­ставил: он пал жертвой нашей эпохи. Он цели­ком отдал себя на съедение грызущей тревоге за судьбу человека и его бытия: что будет с ним за­втра? уже сегодня? Он прислушивался к своим друзьям: Овербеку и Буркхардту — как они от­зовутся на эти страшные вопросы; он присмат­ривался к величайшим людям своего времени, и его поражала их спокойная невозмутимость и уверенность в себе: значит, казалось ему, они не проникли в суть дела, не ощутили неумолимого хода современной истории. Конечно, они не могли не замечать происходящего, они нередко предвидели и грядущее, но они не пропускали то чудовищное, что видели, внутрь себя, не про­никались им до мозга костей, а только так могли

бы зародиться новые возможности, только так мог определиться выход из сложившегося ужаса.

Ницше — один из трех мыслителей, принад­лежащих XIX веку, но ставших современниками века XX. Сегодня всякая философия и всякое философствование определяется их влиянием; не поняв их мыслей и их языка, мы не поймем и нашего времени; но усвоить их мысль до кон­ца нам еще только предстоит: это Киркегор, Маркс, Ницше.

Я не говорю о другом обширном течении со­временной мысли, истоки которого — в естест­венных науках и науках вообще, в математике и логике. Этому течению мы обязаны новой ма­териальной, технической, социологической си­туацией, но не только ею: в нем же берет начало новая, трезвая, живущая этосом радикальной преданности истине научная мировоззренческая установка.

Эти два потока текут вначале не сливаясь, не­зависимо друг от друга и словно бы даже не по­дозревая о существовании другого. Переходя от одного к другому, мы окажемся в совершенно ином мире с абсолютно чуждым мыслительным климатом, с иной постановкой вопросов, иным пониманием смысла и сути, иным настроением. Сольются ли когда-нибудь оба потока, где и как они встретятся, составят ли одно всеобъемлю­щее целое подлинной, истинной философии? На этот вопрос пока нет ответа; судьба их еще не решена.

Все три наши мыслителя — порождения гу­манистической традиции, все три полны ею, но уже не принадлежат традиционной философии: здесь полная аналогия тому, что происходило уже прежде с наукой, — возникающая с семнад­цатого века современная наука оказалась чем-то

радикально новым, оторвалась от фундамента, на котором, казалось, выросла.

Все трое не знали друг друга. Нынешние их приверженцы и последователи воспримут сое­динение этих имен как святотатство: каждое имя — для кого-то знамя, избранный «вождь жизни»; а язык этих троих «вождей», их «учение», цель, которую каждый из них, по-видимому, ставил перед собой и «учениками» — на первый взгляд, непримиримо различны.

И все же есть нечто всех их объединяющее: каждый из них был ясновидцем своего времени, видел в нем то, что есть и чего, казалось, не за­мечал больше никто, так что и спустя десяти­летия читатель не может вновь и вновь не по­ражаться их прозорливости. Жизнь каждого из них — напряженное переживание всемирно-ис­торического момента в становлении человече­ского бытия; с душераздирающей ясностью они отдавали себе отчет в этом моменте и видели его в целом — в необозримом горизонте, в неслы­ханных масштабах. Они предвидели и предска­зали грядущее, ибо видели его ростки в насто­ящем. В своем мышлении и делании они уже прошли тем путем, которому еще только пред­стоит стать действительностью этого мира.

Объединяет их раскованная рефлексия, осво­бождение от всего привычного и принятого, ра­дикальный антидогматизм постоянного движе­ния вперед, невзирая на барьеры и границы, бес­покойство за будущее, настойчивость мысли, колдовское обаяние языка, страстное желание пробудить другого.

Изучение любого из этих мыслителей для нас своего рода инициация — посвящение в глу­бины современности. Без них мы в спячке. Они открывают нам современное сознание. Они ос­вещают собой наше время — и они же бросают

на него свою тень; их собственная эпоха еще не позволяла им на себя воздействовать.

Принять этих людей всерьез — значит уже сделать выбор, ибо это значит отказаться от притязаний европейского, гуманистического, укорененного в латинском средневековье духа на абсолютность. Отказаться — не уничтожить: дух этот сохраняет свое значение, но лишь как пре­ходящий момент; он не перестает быть нашим фундаментом, но не будет больше живым содер­жанием веры. В этом духе изначально заключа­лось то, что мы замечаем лишь теперь, задним числом, когда оно уже громко о себе заявило; ибо именно в нем были заложены предпосылки нового.

Эти трое — духовный порог. В них воплотил­ся слом преемственности, разрыв континуитета. Он давно и незаметно готовился исподволь, и, обнаружившись, сам стал на какое-то время вы­соким духовным импульсом,

Они обнажили порог; перешагнуть его — и что дальше? Либо злой рок, катастрофа, конец всякого нового созидания, либо начало, возмож­ность нового, настоящего человека. Но одно не­сомненно во всяком случае: после этих троих всякий, кто пройдет мимо них отвернувшись, кто не даст себе труда узнать их, проникнуть до самой их сути — тот никогда не познает и соб­ственной сущности, останется для самого себя лишь смутным призраком, подпадет под власть неведомых сил, которые он мог бы познать, и окажется голым и беззащитным перед совре­менностью.

И все же эти трое — отнюдь не вожди нового человеческого бытия. Они, конечно, пророки, но пророчество их — жертва, а не провозвестие но­вого мира: они сами целиком охвачены ужасом времени, они сами более чем кто-либо терпят

бедствие утрачивающего себя человека, отчуж­денного от себя человека. И потому пророчество их роковым образом двусмысленно. Никто с та­кой силой не требует и не осуществляет стрем­ления к истине, как они, но никто и не несет в себе такой разрушительной, всеуничтожающей силы. Без них сегодня не может быть никакого воспитания, но воспитанникам их грозит не­слыханная опасность. Нам еще предстоит нау­читься, как воспитываться у них, не давая по­губить себя этим воспитанием. Их мысль не просто обнаруживает уже происшедшие разру­шения, она сама продолжает действовать как ак­тивная разрушительная сила. Они пробуждают наше сознание, расчищая его для новых воз­можностей, и в то же самое время предлагают мысли неодолимой соблазнительности, завола­кивающие только что расчищенное пространст­во и погружающие завороженное сознание в но­вый волшебный сон. Порой кажется, что самая проницательность их взгляда порождает либо всеуничтожение, либо новый догматизм.

Позволю себе несколько, может быть, чрез­мерно заостренную формулировку: Киркегор, радикально утверждающий христианство вопре­ки Церкви, кладет тем самым христианству ко­нец. Если бы его поэтическое видение христи­анства соответствовало истине, это означало бы конец истории; остался бы лишь внеисторический путь к спасению отдельного человека как христианина — через мученичество; осталась бы одна всецелая преданность митроотрицающему Божьему требованию — без призвания, без бра­ка, без коммуникации. Мир уничтожен; собст­венно человеческое бытие потерялось в негатив­ных решениях, в абсолютной противопоставленности миру, в могучей и абсурдной вере.

А Маркс обращается к оставленному Богом миру как пророк, устами которого глаголет не Бог уже, а то, что самому ему кажется Историей: он пророчествует о конце истории в прежнем смысле, об ожидаемом революционном перево­роте, вселенском магическом акте, в котором бу­дет абсолютно уничтожено все прошлое и на его месте само собою произрастет всеобщее Благо и Спасение. Он пророчествует в тех самых фор­мах, которых требует и ждет сегодняшний мир: от лица Науки, а не Бога, но эта наука в дейст­вительности и не наука уже; он выступает как законодатель от лица якобы научного познания истории, а не по велению Божию; он повелевает от имени Истории, а не от имени Бога.

Ницше же проповедует метафизику воли к власти, пророчествует о грядущем единоличном Вожде и Законодателе. Из глубины тотального нигилизма он провидит возрождение — через властителей, которые силой возьмут в свои руки мировую историю, подчинив ее, без жалости и снисхождения, жестокому тотальному планиро­ванию. Опорой им послужит метафизика вечно­го возвращения и дионисической жизни.

Все трое, по-видимому, обосновывают раз­рушительное устремление современного ниги­лизма, гарантируя его от возможных, хотя и ма­ловероятных, угрызений совести: только разру­шать, бить, жечь без остатка все, что сохрани­лось от прошлого; по окончательном уничтоже­нии всего, что есть, само собой явится Благо и Спасение.

Данная характеристика отчасти несомненно верна, но она показывает нам трех великих мыс­лителей лишь с той их стороны, которая уже вполне обнаружила как свою неистинность, так и свою колоссальную историческую действен­ность.

Учение всех троих «сработало», и наиболее действенными оказались как раз крайности уче­ния. Благодаря Киркегору стала возможна новая ортодоксия, мужественно принимающая абсур­дное. Выкованное Киркегором оружие позволи­ло атаковать либеральную теологию и обратить ее в бегство. Его нападки на всякую церковность сами оказались включены в состав церковной догматики.

Маркс со своей эсхатологией принес в каза­лось бы такой просвещенный современный мир новую веру — веру в магию исторических собы­тий, совершенно абсурдную веру, где История превращалась в высшую инстанцию и садилась на место Бога.

Атеист Ницше выдвинул новую цель — сверхчеловека; эта мысль стала апофеозом куль­та власти и силы, руководством к выведению лучшей человеческой породы, к просветлению жизни и претворению ее в дионисическую ре­альность.

Все трое проповедовали удивительную, соб­ственно не верующую, веру: «я в это не верю, но надо в это верить»; вера эта приобрела мощь и власть, не знавшие себе равных. И каждый раз, что любопытно, происходило извращение пер­воначального замысла, и одновременно его уп­рощение, зато чем проще становилась мысль, тем действенней. Маркс не был маркистом. И Киркегор и Ницше отреклись бы от большин­ства своих последователей. Ницше сам не раз го­ворил об этом. Он издевался над «обезьянами Заратустры» и приходил в ужас от мысли, что толпы абсолютно чуждых ему людей будут кля­сться его именем, не имея на то никакого права. Чтобы добраться до изначальной истины, кото­рая и делает этих трех мыслителей подлинно ве­ликими, приходится продираться сквозь нагро-

мождения недоразумений. Новые ортодоксии всех мастей и оттенков позаимствовали у этих великих все, кроме их настоящих мотивов, кри­териев истинности и движущих сил. Помочь здесь может каждому лишь собственный опыт: штудируя их, вновь и вновь поддаваться соблаз­нам и преодолевать их, учиться отделять самый источник истины от наполняющих его ядови­тых семян возможных извращений, учиться ви­деть в каждой их мысли не прямую дорогу, а пе­рекресток, и не сворачивать в тупик или к про­пасти.

Читайте также:  Личность человека с точки зрения философии

Но самое поразительное, самое пугающее, самое притягательное в этих трех мыслителях вот что: именно их заблуждения оказались про­образом того, что позднее воплотилось в реаль­ной действительности. Их ошибки стали исто­рией. То, что с точки зрения истины было их слабым местом, оказалось выражением реаль­ности наступившего после них столетия. Они высказывали мысли, которым суждено было прийти к власти; они снабдили двадцатый век символами веры и лозунгами дня.

Но если вы целиком сосредоточитесь на этом одном аспекте, вы станете глухи к истине — к той будоражащей, неисчерпаемой, незлобод­невной истине, которая — и вчера, и сегодня, и всегда — пытается докричаться до нас из книг этих троих. Критический подход к их распрост­раненным и столь действенным мыслям научит нас видеть в них преходящее, научит отличать наносной духовный мусор, который первым бросается в глаза в их сочинениях, который сра­зу понятен и так привлекателен, но так недол­говечен перед лицом истины и действительно­сти.

Все трое были, каждый по-своему, аутсайде­рами, отщепенцами в этом мире. Маркс — как

эмигрант, безработный мыслитель-любитель, живущий на содержании у приятеля, оторван­ный от всякой почвы мелкий буржуа. А Киркегор и Ницше оба всем своим существом осоз­навали себя как «исключение», стоящее особня­ком, оба ощущали как роковое несчастье свое аб­солютное одиночество. Меньше всего на свете ощущал себя каждый из них представителем че­го бы то ни было, образцом для подражания, учителем, указующим путь: они сознавали себя людьми, призывающими обратить внимание, вспомнить, усомниться, попытаться.

И вот что удивительно: жизнь Киркегора и Ницше — абсолютно ненормальная, не образцо­вая, отпугивающая, жизнь, которую сами они хотели сделать и сделали неподражаемой и единственной — стала для современного чело­века одним из важнейших ориентиров. Ибо они показывают, в каком смятении живет сегодня мир, как поверхностно, туманно и иллюзорно все, что предлагается нам сегодня в качестве обоснования и оправдания нашей деятельности.

С этим связано и то, что Киркегор и Ницше, как никто другой (в отличие, впрочем, от Мар­кса), осмысливали собственную жизнь и реаль­но «проживали» свои мысли, делая собственную биографию предметом рефлексии, интерпрети­руя смысл и смысловые возможности каждого события и переживания; так что мы и не можем представить себе их философию иначе, как про­низывающей насквозь их жизненный путь, от­раженной во множестве зеркал биографических подробностей; и в конце концов их жизнь и их мысль является нам в удивительно завершен­ном целом.

Стоя у ворот современного мышления, они не указывают нам путь, зато несравненно ярко его освещают.

Все трое в свое время пытались перейти от слов к действиям: Маркс принимался готовить мировую революцию и диктатуру пролетариата; Киркегор под конец жизни повел яростную, ра­дикальнейшую и притом публичную атаку на Церковь; Ницше кинулся атаковать Германский рейх (заболев, он бомбардировал всех безумны­ми телеграммами, вроде того, что император Вильгельм арестован, все антисемиты расстре­ляны и т. п.). У них, так сказать, не закрывались глаза: жизнь их была постоянным видением то­го, что реализовало себя в истории как их — и наша — эпоха; это приводило их в ужас и не мог­ло не побуждать перейти от мыслей и исследо­ваний к действиям. В те времена их действия должны были казаться абсолютно нереальными, и действительно были — с точки зрения истины как миросозидательного начала — дикой бес­смыслицей и разрушительным бредом. Но под бессмыслицей все трое сохранили истинный смысл — в своей нравственной воле к правде; а в бреду своем каждый из них выразил то, что потом воплотилось в истории и во всех своих проявлениях и последствиях противоречило их собственному истинному смыслу.

Всякому, кто воспринимает трех великих мыслителей современности с такой точки зре­ния, какую мы пытались здесь обосновать, при­дется выслушать в свой адрес немало упреков: он-де старомоден и несовременен, увяз в давно изжитом просветительстве, он не видит дейст­вительно значительного, решающего и нового; он-де размывает и размазывает, сглаживает уг­лы, ходит вокруг да около, пугаясь обнаженной истины, пытается залить ее пламя водичкой ус­таревшего либерализма, обезвредив то, что ка-

жется ему опасным, — в общем, безнадежное предприятие.

Тут сплетено множество разных тенденций; чтобы распутать их и прояснить, нужен долгий, кропотливый труд. Покамест же я попытаюсь представить в грубой схеме то, чему противосто­ит наша «устаревшая» точка зрения.

Она противостоит софистическому стремле­нию к действенности, к актуальности, защищая поиски вечно истинного, сохраняющегося во все времена и вопреки всем катастрофам.

Она противостоит бесчеловечному стремле­нию во что бы то ни стало соответствовать вре­мени, держаться наизлободневнейшего настоя­щего — во имя человечности, которая хочет сде­лать своей единственной точкой отсчета вечное в каждом отдельном человеке, незименное в лю­бом изменении и становлении; или: она против того, чтобы мерой мышления была эпоха, — ме­рой мышления должен быть человек; или так: против классификации людей согласно истори­ческим или иным категориям, которая незамет­но разрывает взаимосвязи между ними, — она за открытость таких связей в просветляющей коммуникации.

Она противостоит нетерпимой вере, защи­щая открытый всему разум, иными словами, она против мистификации, которая враждебна коммуникации, она за мышление, которое под­нимает экзистенцию ввысь из ее соотнесенного с трансцендентным истока.

Она противостоит пренебрежению к науке как таковой — во имя философии, ищущей ис­тину на путях научного познания и знающей, что истина не достигнута до тех пор, пока не слились те два потока, о которых мы говорили выше.

Единовластно господствующий со времен Гегеля исторический миф внушает нам, что мы абсолютно зависимы от нашей эпохи. Он не до­пускает ни малейшей возможности для нас быть иными, чем того требует наше время. Если мы вообще представляем собой что-нибудь, то это «что-нибудь» есть лишь удовлетворение требова­ний века; мы действительны лишь постольку, поскольку отвечаем своему времени. В против­ном случае мы — ничто, или, если хотите, ни­чтожества. И при этом они совершенно уверены, что знают, что такое «наше время».

Кое-что тут и в самом деле верно: никому из нас не дано удостовериться в своем бытии как отдельного человека иначе, как во времени, в ис­торических костюмах нашего настоящего, во всех подробностях нашего происхождения, по­ложения, словом, нашего так-бытия. Но само это удостоверение возможно только на основа­нии истины и происходит вопреки всякому вре­мени, то есть по существу никогда не бывает со­временным или — что то же — современно всег­да.

Таким образом перед нами двойная задача: признать историческое значение для нас этих трех мыслителей и, учитывая, что в их лице ми­ровая история духа сделала шаг вперед, восста­новить на этом уровне старую, то есть вечную истину. Итак: как выглядит вечная истина после того, как были на свете Киркегор, Маркс и Ниц­ше?

Ответить на этот вопрос предстоит прежде всего каждому мыслящему человеку для самого себя. Ход вещей в ми

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим.

Организация стока поверхностных вод: Наибольшее количество влаги на земном шаре испаряется с поверхности морей и океанов (88‰).

Опора деревянной одностоечной и способы укрепление угловых опор: Опоры ВЛ — конструкции, предназначен­ные для поддерживания проводов на необходимой высоте над землей, водой.

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций.

источник

Философия Ницше: Фридрих Ницше один из самых сложных философов 19 века. Его идеи принимаются абсолютно по-разному. Единственное что можно сказать это то что нет людей безразличных к его идеям. Фридрих Ницше — человек о котором в истории сложилось двойственное впечатление. Человек которого невозможно читать не испытывая ни каких эмоций. Этого мыслителя можно либо принимать либо ненавидеть.
Философия Ницше очень долгое время ассоциировалось с нацизмом и фашизмом, в частности с идеологией высшей арийской расы. До сих пор Ницше обвиняют в том, что он стал основоположником фашистского взгляда на мир и именно он виновен в том, что Гитлер продвинул и стал использовать идею знаменитой «белокурой бестии». Сам Ницше говорил о том что его философия будет принята и понята только через 200 лет после его смерти.

ФИЛОСОФИЯ НИЦШЕ. ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО.
Годы жизни Фридриха Ницше 1844 — 1900 год. Интересно что вся его жизнь сопровождалась ужасными головными болями, которые в конце концов привели его к сумасшествию. Судьба философа довольно уникальна. Первоначально Ницше ни коим образом не связывает свой жизненный путь и творчество с философией. Он родился в довольно религиозной семье и получил хорошее воспитание. Его мать привила ему любовь к музыке и в дальнейшем он очень неплохо будет владеть музыкальными инструментами. Интерес к философии у Ницше проявляется в студенческие годы, когда он получает образование будущего филолога. Ницше не был ярым поклонником филологии. Известно что некоторое время он даже серьезно увлекался естественными науками, а в частности химией. Тем не менее без докторской, без кандидатской диссертации, уже в 24 года он становится самым молодым профессором в области филологии.

В 1870 году начинается франко-прусская война и Ницше просится стать добровольцем в качестве солдата или санитара. Правительство дает разрешение ему пойти на фронт в качестве санитара. Став санитаром он видит всю боль и грязь на поле битвы этой войны. Во время войны ему самому не раз приходилось быть на волоске от смерти. Вернувшись, домой он снова занимается университетскими делами, но со временем заявляет об уходе из филологии, говоря, что ему душно и он не может заняться своим любимым делом, творчеством, а именно сочинением и написанием книг. В 35 лет Ницше уходит из филологии. Живет на довольно скромную пенсию и очень много пишет. Всего спустя два года германия заговорит о нем не как о филологе, а как об очень талантливом философе.

ФИЛОСОФИЯ НИЦШЕ. ОСНОВНЫЕ ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ
Его новые философские идеи стали очень популярными потому что были необычные и оригинальные. Взгляды которые он пропагандировал невозможно было не заметить.

Антихристианская философия Ницше: Работа под названием «антихристианин».
В этой работе Ницше призывает человечество произвести тотальную переоценку ценностей прежней культуры, прежде всего культуры христианской. Христианская культура, мораль, буквально выводила из себя автора и он ненавидел её всем своим существом. Что же так раздражало Ницше в христианстве?
Ницше говорит что на самом деле если мы попробуем для себя ответить на вопрос: «может ли существовать равенство между людьми?», (а именно это одна из идей христианской религии), то мы с неизбежностью ответим «НЕТ». Ни какого равенства быть и не может потому что изначально, кто-то может знает и умеет больше остальных. Ницше выделяет два класса людей; люди с сильной
волей к власти, и люди обладающие слабой волей к власти. Те, кто имеют слабую волю к власти по численности многократно превосходят первых. Ницше говорит, что христианство воспевает возводит на пьедестал большинство, (то есть, людей со слабой волей к власти). Это большинство по своей натуре не является борцами. Они слабое звено человечества. В них нет духа противостояния, они не являются катализатором прогресса человечества.

Ещё одна идея христианства к которой Ницше был крайне категоричен, это библейская заповедь «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Ницше говорит «Как возможно любить ближнего, который может быть ленив, ужасно себя ведёт. Ближнего от которого дурно пахнет, или он беспредельно глуп». Он задаёт вопрос «Почему я должен любить такого человека?». Философия Ницше относительно данного вопроса такова; Если уж мне и суждено кого-то любить в этом мире, то только «дальнего своего». По той простой причине, чем меньше я знаю о человеке, чем он дальше от меня, тем меньше я рискую разочароваться в нём.

Христианское милосердие, тоже попало под шквал критики Фридриха Ницше. По его мнению; помогая бедным, больным, слабым и всем нуждающимся христианство облачается в маску лицемерия. Ницше как бы обвиняет христианство в том, что оно защищает и пропагандирует слабые и не жизнеспособные элементы. Если оказаться от этих элементов (то есть людей) то они умрут, потому что не способны бороться за своё существование. Основной принцип этой идеи у Ницше заключается в том что помогая и сострадая человек со временем сам становится слабым и не жизнеспособным элементом. Помогая становясь милосердным человек противоречит самой природе, которая истребляет слабых.

Философия Ницше: Взаимодействие сознательного, и подсознательного элементов, или «Воля к власти»
Эта идея заключается в том что всё содержание нашего сознания, которым мы так гордимся, определяется глубинными жизненными устремлениями (неосознаваемыми механизмами). Что это за механизмы? Ницше для их обозначения вводит термин «Воля к власти». Этот термин обозначает слепое, бессознательное инстинктивное движение. Это мощнейший импульс который управляет этим миром.
«Волю» в своём понимании Ницше делит на четыре части воля к жизни, внутренняя воля, бессознательная воля и воля к власти. Волей к власти обладают все живые существа. Воля к власти определяется Ницше как предельный принцип. Действие этого принципа мы находим повсюду на любой ступени существования, либо в большей либо в меньшей степени.

Философия Ницше: «Так говорил Заратустра», или идея сверхчеловека.
Кто такой сверх человек по мнению Ницше? Конечно же это человек обладающий огромной волей. Это человек управляющий не только своей судьбой, но и судьбами других. Сверхчеловек это носитель новых ценностей, норм, моральных установок. Сверхчеловек должен быть лишён; ОБЩЕПРИНЯТЫХ моральных норм, милосердия, у него свой новый взгляд на мир. Сверхчеловеком можно назвать только того кто будет лишён совести, ведь именно она управляет внутренним миром человека. У совести нет срока давности, она может свести с ума, довести до самоубийства. Сверхчеловек должен быть свободен от её оков.

Видео по теме: Философия Фридриха Ницше и теория сверхчеловека сегодня.

источник